Восприятие — и без того искажённое его предыдущим вмешательством — у Пустого-Масато окончательно поплыло. Клетка из стальных столбов и цепей, в которой он находился, внезапно стала казаться ему то уходящей в бесконечную даль, то сжимающейся до размеров спичечного коробка. Пол под ногами накренился, превратившись в вертикальную стену, затем в потолок. Ощущение собственного тела расплылось — он не мог понять, где у него руки, где ноги, где верх, где низ. Его внутренний гул, источник силы и ориентации, смешался с этой какофонией искажений и начал сбиваться, терять связность. Он замер в цепях, его пустые глаза безумно вращались, пытаясь зацепиться хоть за что-то реальное, но реальность ускользала, как вода сквозь пальцы.
Урахара, всё это время наблюдавший, молча, с лицом, на котором читалась лишь холодная концентрация, наконец двинулся. Он не стал использовать свой клинок. Он подошёл к Хачигену и Тессаю, его пальцы тоже начали складываться в печати — не такие быстрые, но невероятно точные, дополняющие и усиливая структуру их бакудо. Три мастера, три разных школы, три мощнейших потока реяцу слились воедино, усиливая стальные столбы и цепи, превращая их из простых оков в совершенную, многослойную духовную тюрьму. Цепи засветились ярче, вплетаясь в костяную броню не для того чтобы раздавить, а чтобы заморозить, заблокировать всякое движение на духовном уровне.
_____________***______________
Внутри же, в том хаотичном пространстве, что когда-то было внутренним миром Масато, царил кромешный ад. Трещины в полу зияли пропастями, из которых лился ядовитый, серый свет. Воздух (хотя воздуха там не было) дрожал от рёва и ярости, исходивших от фигуры в центре. Пустой больше не был тенью. Он принял форму — гуманоидную, но искажённую, составленную из смутных контуров и пульсирующей, тёмной энергии. Он стоял, обращённый к тому месту, где должен был находиться дух Масато, и его «голос», теперь ясный и полный победной злобы, гремел в руинах:
«Смотри! Смотри на мощь! Я — новый дух! Не тот твой жалкий феникс! Теперь я — дзампакто! Теперь я — твой дух! Но ты не достойный хозяин! Я — сила! А ты — слабость! Плачь и прячься в углу, пока я правлю здесь!»
Масато, или то, что от него осталось — слабый, дрожащий сгусток осознания, — не мог ответить. Он мог только наблюдать, как его собственный внутренний мир, его убежище, превращается во владения этого чудовища. Отчаяние, холодное и полное, охватило его. Это был конец. Не физический. Духовный. Его вытеснили из его же души. Пустой направил на Масато свою руку. Точнее, указал на него своим указательным пальцем, на котором он начал собирать энергию для Серо.
«Хаха! Жалкое создание! Исчезни и подари мне свободу! Ты не достоин знать моего имени!»
И вдруг, позади торжествующего Пустого, воздух… вспыхнул.
Не огнём в привычном смысле. Голубым, холодным, чистым сиянием, которое не горело, а светилось изнутри самого пространства. Из этого сияния вышла фигура.
Высокий, величественный молодой человек с волосами цвета воронова крыла, но каждый волосок был охвачен тем же голубым пламенем, которое струилось вокруг него, как живая мантия. Его лицо было прекрасным и невозмутимым, с чёткими, идеальными чертами. Глаза, скрытые за стёклами изящных очков с тонкой оправой, при близком рассмотрении оказывались тёмно-красными, как старая кровь, и светились изнутри таинственным, завораживающим сиянием, перед которым тускнело всё вокруг. Его тело, облечённое в простые, но безупречно сидящие светлые одежды, казалось высеченным из мрамора — совершенные пропорции, излучавшие спокойную, абсолютную мощь. Сама его душа светилась этим голубым пламенем, и приближаться к нему было страшно — не из-за угрозы, а из-за подавляющего, безмерного величия.
Он поправил очки изящным движением пальцев и взглянул на ревущего Пустого с выражением лёгкой, интеллигентной досады, как учёный, которого оторвали от важного расчёта из-за крика в соседней комнате.
— Прошу прощения за столь… нецивилизованное поведение моего… коллеги, — произнёс он. Его голос был бархатным, мелодичным, полным неподдельной вежливости и ума. — Он, к сожалению, немного увлёкся. Позвольте мне навести порядок.
Пустой, почуяв нечто неизмеримо более древнее и могущественное, чем всё, с чем он сталкивался, резко обернулся. Его торжество сменилось животным страхом. Он попытался что-то выкрикнуть, сжать свою энергию для удара.