Молодой человек с огненными волосами даже не шелохнулся. Он просто поднял руку, указательный палец был направлен в грудь Пустого. Он не произнёс никакого заклинания. Он просто… указал.
Из кончика его пальца, быстрее мысли, вырвался сгусток того же голубого пламени, но сконцентрированный до невероятной плотности. Он пронзил пространство и ударил Пустого прямо в центр его туловища.
Раздался не звук взрыва, а тихий, влажный хлопок, как будто лопнул перезрелый плод. В груди Пустого образовалась идеально круглая дыра размером с пушечное ядро. Края дыры не горели, не дымились — они были чистыми, словно вырезанными, и сквозь них было видно только голубое сияние. Пустой замер. Его рев оборвался на полуслове, превратившись в хриплый, захлёбывающийся звук. Он посмотрел вниз, на дыру в своей сущности, затем на невозмутимое лицо молодого человека, и его форма начала распадаться, рассыпаться на частицы тёмного песка, которые тут же поглощались голубым пламенем. Через мгновение его не стало.
Молодой человек опустил руку, ещё раз поправил очки и повернулся к слабому сгустку духовной энергии, которым был Масато.
— Прошу прощения за беспорядок, — повторил он, и в его голосе прозвучала искренняя, хотя и отстранённая, вежливость. — Он был… не в себе. Я временно устранил его, но, к сожалению, он скоро восстановиться. А теперь, думаю, тебе пора вернуться. У ьебяг там, Масато, кажется, гости.
Он махнул рукой, и голубое пламя обволокло Масато, унося его из руин внутреннего мира прочь, в сторону реальности.
_____________***______________
Тишина, наступившая в подвале, была оглушительной. Барьер из стальных столбов и цепей, сияющий от энергии трёх мастеров, дрогнул и рассыпался, превратившись в мириады светящихся частиц, которые угасли, как искры. Пыль, поднятая борьбой, медленно оседала, покрывая всё толстым серым слоем. Подземный зал был разрушен. Стены покрыты паутиной трещин, часть потолка обрушилась, завалив один из углов грудой камней и обломков стеллажей. В воздухе висел запах гари, озона, крови и разряжённой духовной энергии.
В центре этого опустошения, на полу, испещрённом трещинами и следами оплавленного камня, лежал Масато. Маска исчезла. Костяные пластины на руке рассыпались в пыль. Но след остался: на его левой щеке теперь красовалась не бледная полоса, а настоящий шрам — тонкая, но чёткая линия, идущая от виска к углу рта, похожая на трещину в фарфоре. Кожа вокруг неё была слегка втянутой, будто что-то ушло изнутри, оставив после себя пустоту.
Он лежал на спине, глаза открыты, смотря в дыру в потолке, за которой виднелось тёмное, усыпанное трубами и проводами перекрытие. Он дышал. Ровно. Медленно. И внутри… внутри была пустота. Не тишина после бури. Не покой. Пустота, как в огромном зале после того, как отзвучал последний аккорд и все зрители разошлись. Не было гула. Не было давления. Не было того наблюдающего присутствия. Было ничто. Ошеломляющее, оглушающее ничто.
Первым заговорил Хирако. Он опустил свой дзампакто, сунул его обратно за пояс и вытер лоб тыльной стороной ладони. На его лице снова появилась обычная, чуть усталая, чуть насмешливая улыбка.
— Ну вот, — сказал он, обводя взглядом разрушенный подвал. — Так гораздо уютнее. Напоминает мне нашу штаб-квартиру после особенно жарких тренировок. Только пылью пахнет по-другому.
Урахара, опустивший руки после завершения бакудо, сделал шаг вперёд, явно намереваясь подойти к Масато. Но Хирако ловко переместился, оказавшись между ним и лежащим телом. Он не был агрессивен. Он просто занял пространство.
— Стоп, стоп, стоп, Кискэ, — произнёс он, качая головой. — Что такое? Куда торопишься? Ещё не всё осыпалось.
— Он нуждается в осмотре, — голос Урахары был ровным, но в нём сквозило напряжение. — Стабилизатор…
— …треснул, развалился и, судя по всему, выполнил свою последнюю функцию — не дал всему этому, — он кивнул в сторону Масато, — размазаться по стенкам вместе с половиной Каракуры, — закончил за него Хирако. — Я в курсе. Мы всё чувствовали. С каждой утечкой, с каждым всплеском. Это больше не твоя забота, старина.
Он посмотрел прямо в глаза Урахаре, и его улыбка стала чуть уже, чуть острее.
— И, что более важно, это больше не твой ученик. Не твой пациент. Не твой эксперимент. Ты свою партию отыграл. Собрал костыль. Он сломался. Время игры в доктора закончилось. Теперь на сцене… другие специалисты.