Затем семь. Восемь. С каждой дополнительной секундой напряжение нарастало в геометрической прогрессии. Это было похоже на удержание всё более тяжёлого веса на вытянутых руках. Мышцы души начинали дрожать, концентрация рассыпалась, и на девятой, десятой секунде обычно случался срыв — маска пыталась «рвануть», а ему приходилось с усилием её «гасить», что отзывалось головной болью и носовым кровотечением.
Десять секунд стал твёрдым, непреодолимым пределом. Пределом, за которым начинались «последствия» — не срыв, но состояние глубокого, выматывающего истощения, после которого он мог только сидеть и тупо смотреть в стену, не в силах даже мысли собрать.
Но был и другой, куда более важный результат. Постепенно, с каждым днём, момент снятия маски переставал быть следствием срыва или исчерпания лимита. Он становился… выбором.
Однажды, после особенно удачной попытки, когда он продержался восемь секунд, и маска вела себя относительно спокойно, Хирако, наблюдавший, как всегда, с сигаретой в зубах, просто кивнул и сказал:
— Достаточно. Убери.
И Масато, собрав остаток воли, не потому что не мог больше, а потому что получил команду, медленно, осознанно начал «закрывать» маску. Не резко, не в панике. Плавно. Как сворачивают знамя после церемонии. Костяная структура стала терять чёткость, свечение угасло, давление отступило обратно в глубины. Через пару секунд на его лице остался лишь бледный шрам и лёгкая испарина на лбу.
Он сидел, тяжело дыша, но в сознании. Он сам её снял. По своему выбору. Не потому что она его победила, а потому что он решил, что на сегодня хватит.
Именно в этот момент он почувствовал на себе взгляды. Не пристальные, не оценивающие. Просто взгляды. Он обвёл глазами зал. Хиори, сидевшая у костра, на секунду оторвалась от точения клинка, посмотрела на него, потом кивнула, один короткий, деловой кивок, и вернулась к своему занятию. Лав, лежавший на матрасе, хмыкнул, но не сказал ничего едкого. Роджуро тихо перебрал струны, и звук был не диссонирующим, а скорее… разрешающим. Маширо и Кенсей, стоявшие в стороне, просто развернулись и пошли по своим делам, их осанка была чуть менее напряжённой, чем обычно. Хачи просто улыбнулся. Лиза, которую Масато почти не видел, всего-навсего поправила очки
Хирако затушил сигарету, раздавив окурок ботинком об бетон.
— Нормально, — произнёс он. Его голос был лишён восторга, но и критики в нём не было. Была простая констатация факта, как если бы он сказал «дождь пошёл» или «чай закипел». — Завтра попробуем с движением посерьёзнее. Не бойся упасть — поднимем.
И это было всё. Никаких аплодисментов. Никаких «молодец, ты справился». Никаких анализов ошибок. Просто «нормально» и план на завтра. И это… это значило для Масато больше, чем любые похвалы. Потому что это значило, что его прогресс, пусть микроскопический, был замечен. И признан как нечто само собой разумеющееся. Как часть общего процесса. Он не был больше «проблемой, над которой работают». Он был тем, кто работает. И его маленькая победа — десять секунд контроля и осознанное снятие маски — была просто ещё одним шагом в длинной череде таких же шагов, которые делали все остальные. Ничего особенного. Просто работа.
Он остался сидеть у потухающего костра, чувствуя, как усталость медленно разливается по телу, но в этой усталости не было отчаяния. Было пустое, ровное спокойствие. Он посмотрел на свои руки, на те самые, чуть светящиеся вены, которые теперь казались ему не клеймом, а просто… особенностью. Как шрам. Он больше не паниковал при мысли о маске. Он учился с ней жить. Не как с врагом. Не как с болезнью. Как с частью себя. Неприятной, опасной, но частью. И этот факт, признанный не только им, но и теми, кто жил рядом, был самым важным итогом этих долгих, холодных недель. Он нашёл не исцеление. Он нашёл способ существования. И этого, как оказалось, было достаточно, чтобы не сойти с ума.
Зима в Каракуре окончательно вступила в свои права. Холодный, колючий воздух снаружи цеха стал таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Внутри, несмотря на все усилия, царил пронизывающий, сырой холод, который пробирался сквозь слои одежды и оседал ледяной пылью на лёгких. Генератор, работавший на пределе, чтобы обеспечить энергией обогреватели и лампы, гудел теперь на новой, более низкой и тревожной ноте, будто протестуя против перегрузки. Его звук смешивался с постоянным сквозняком, свистящим в щелях стен и выбитых оконных рамах, создавая гулкий, беспокойный фон.