Тренировки продолжались, вписываясь в этот суровый зимний ритм. Место у костра стало почти священным — единственным по-настоящему тёплым пятном во всем огромном, промёрзшем пространстве цеха. Пламя, питаемое всем, что могло гореть — старыми досками, обломками ящиков, даже прессованными брикетами из какого-то непонятного горючего материала, которое добывал Хачиген, — отбрасывало на стены и потолок гигантские, пляшущие тени, которые делали знакомое помещение чужим и немного пугающим.
Именно здесь, в этом круге тепла и света, Масато провёл свою очередную попытку. Цель была всё та же: удержание. Но сегодня что-то было иначе. Может, сказывалось привыкание. Может, наконец-то начали срабатывать те самые, вымученные неделями навыки. Может, просто тело и дух, доведённые до предела холодом и постоянным напряжением, нашли какой-то новый, более глубокий ресурс.
Он сидел на том же автомобильном аккумуляторе, спиной к стене, чтобы не отвлекаться на происходящее в зале. Перед ним горел костёр. Он смотрел не на пламя, а на тёмный, потрескавшийся бетон пола между своими ногами. Вдох. Выдох. Не глубокий, не прерывистый. Ровный, как стук метронома. Он позволил маске проявиться. Она пришла привычно, без сопротивления, как старая, нелюбимая, но знакомая одежда. Холодок по щеке, лёгкое давление в груди, тусклое, серо-бирюзовое свечение на периферии зрения от костяной пластины на левой стороне лица.
Пять секунд. Дыхание ровное. Тело расслаблено, насколько это возможно. Гул внутри — фоновый, монотонный, почти убаюкивающий.
Восемь. Напряжение начало нарастать, знакомыми волнами, подступая к вискам. Он не стал с ним бороться. Он просто наблюдал за ним, как за течением реки. «Да, есть напряжение. Оно здесь. Но оно — не я.»
Десять. Старый предел. Тот рубеж, за которым обычно всё начинало рушиться. Голова начинала кружиться, в ушах звенело, маска «дергалась», пытаясь углубиться. Сегодня… сегодня этого не произошло. Напряжение было, оно было сильным, выжимающим пот из пор и заставляющим мышцы спины и шеи каменеть. Но паники не было. Не было того животного, первобытного страха потери себя. Была только усталость. Глубокая, всепроникающая, но управляемая усталость.
Он сделал ещё один вдох. И выдох. Одиннадцатая секунда.
Маска была всё ещё на месте. Она не росла. Не пыталась захватить контроль. Она просто была. Частью его. Неприятной, холодной, чужеродной, но частью. И он сидел с ней. Дышал с ней. Существовал с ней. Одиннадцать секунд.
Сигналом стала не боль и не срыв, а простое осознание: достаточно. Он достиг нового рубежа. И это был хороший рубеж. Не нужно его ломать сегодня. Нужно остановиться на успехе.
Он медленно, с ощущением, будто отрывает от кожи кусок замороженного мяса, начал «сворачивать» маску. Процесс был более плавным, чем когда-либо. Не резкое обрушение, а постепенное угасание. Свечение поблёкло, костяная текстура стала прозрачной, как лёд, и растаяла, оставив после себя лишь бледный шрам и глубокую, вымотанную пустоту.
Маска исчезла. Масато сидел, обливаясь холодным, липким потом, который тут же начал леденеть на коже в пронизывающем холоде. Дыхание было тяжёлым, хриплым, каждый вдох обжигал лёгкие. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью — не от страха, а от невероятного напряжения, которое только что отпустило. Голова была тяжёлой, мысли вязкими, как смола. Он чувствовал себя так, будто только что пробежал марафон по горной тропе с грузом на плечах. Было опустошающе. И в то же время… ясно.
Он не стал сразу вставать. Он просто сидел, опустив голову, слушая, как его сердце постепенно успокаивается, а в ушах вместо звона возвращается привычный гул генератора и потрескивание костра.
Движение в углу зрения заставило его поднять голову. Хиори, сидевшая на ящике по другую сторону костра и, казалось, полностью погружённая в процесс натирания рукояти своего короткого меча какой-то маслянистой тряпкой, вдруг оторвалась от своего занятия. Она посмотрела на него. Не пристально. Не оценивающе. Просто посмотрела. Её маленькое, вечно раздражённое лицо было, как обычно, бесстрастным.
Затем, не говоря ни слова, не меняя выражения, она наклонилась к груде тряпья и старой одежды, сваленной рядом с её ящиком, вытащила оттуда смятое, но относительно чистое полотенце из грубой, вафельной ткани. Она сложила его в несколько раз, чтобы получился плотный прямоугольник, и, не вставая с места, резким, точным движением кисти швырнула его через костёр.