Он закрыл глаза, отсекая унылый пейзаж цеха: ржавые станки, похожие на скелеты, груду разобранных ящиков в углу, где иногда прятались крысы. Он сосредоточился на внутреннем ландшафте — уже не на руинах, а на тихой, холодной пустоте, где теперь жил еще один голос.
— Опять этот цирк, — раздалось у него в голове. Голос Пустого. Не рычание, не скрежет. Усталое, немного раздраженное бормотание, как у человека, которого разбудили среди ночи. — Бессмысленное переодевание. Надел, постоял, снял. В чем смысл? Чтобы доказать им, что ты не сбежишь с перекошенной рожей в город?
«Чтобы доказать себе, что я решаю, когда ее носить, — мысленно ответил Масато, не открывая глаз. — А не она решает за меня».
— Ага, — язвительно протянул Пустой. — Великая философия свободы воли. Я уже зеваю. Давай быстрее, тут холодно даже на метафизическом уровне. Твоя душа промерзла насквозь, как этот грёбаный сарай.
Масато позволил углу раздражения просочиться, признал его, и… отпустил. Не подавил. Просто дал пройти сквозь себя, как сквозь сито. Он сделал глубокий вдох. Воздух в легких был ледяным, почти режущим. Он не звал силу, не концентрировал реяцу в одной точке. Он просто вспомнил ощущение. Тяжесть на лице. Шероховатость материала. Ограниченный обзор. Не как оружие. Как… факт. Часть целого.
Тепло начало растекаться от центра грудины, медленное, густое, как патока. Оно не гналось к лицу волной пожара, а поднималось, как вода в сосуде, заполняя контуры. Он почувствовал знакомое давление на скулы, на переносицу, на лоб. Не болезненное. Напоминающее тяжесть хорошего, качественного шлема.
Когда он открыл глаза, мир изменился. Не окрасился в багровые тона ярости, не поплыл, как в бреду. Он просто стал… четче. Контрастнее. Серые стены цеха проступили каждой трещиной, каждым потеком ржавчины. Иней на металле заиграл миллионами крошечных кристаллов. Звук — далекий гул машин за пределами склада, скрип металла на ветру — стал объемным, разделился на слои.
Маска была на месте. Он знал это без необходимости дотрагиваться. Он видел край клювовидного выроста в нижней части поля зрения. Дышалось через нее иначе — воздух входил с легким свистом, нагревался внутри и выходил уже теплым, создавая двойную струйку пара.
— Раз, — произнес он вслух. Голос звучал приглушенно, измененно, искаженно, резонируя внутри костяного шлема. Не чужой. Его собственный, но пропущенный через фильтр.
Он начал двигаться. Не атаковать воображаемых противников, не метать серо в мишени из ржавых бочек. Он просто шел. Медленно, размеренно, по периметру очищенной зоны. Каждый шаг был осознанным. Он чувствовал, как вес тела распределяется, как ступает нога на гравий, как отзывается в суставах. Пятнадцать секунд — это не так мало, когда ты отсчитываешь каждый момент. Он дошел до стены, где на бетоне кто-то давно вывел баллончиком нечитаемую теперь надпись. Коснулся ее черной перчаткой. Бетон был шершавым, холодным, абсолютно реальным.
— Пять, — сказал он себе, поворачиваясь.
В углу, на обломке бетонной плиты, сидел Кенсей. Не в тренировочной форме, а в своем обычном мешковатом свитере и стоптанных кедах. Он не наблюдал пристально. Он просто сидел, сгорбившись, и чистил апельсин. Длинные, острые ногти ловко снимали цедру длинной спиралью. Запах цитруса, резкий и живой, тонкой нитью вплелся в запахи цеха. Он даже не смотрел на Масато. Просто чистил апельсин, будто это было самое важное дело на свете.
«Не страхует. Учитывает, — мелькнуло у Масато. — Я не объект. Я — часть фона. Часть этого беспорядка».
Эта мысль была странно спокойной. Не обидной. Освобождающей.
— Десять, — отсчитал он, проходя мимо груды ящиков.
В голове было тихо. Пустой не комментировал движение. Он просто присутствовал. Как тихий гул в ушах, на который перестаешь обращать внимание.
Масато поднял руку, разглядывая перчатку. Ткань была плотной, прочной. Из-под края, у запястья, на мгновение пробился тусклый, бирюзовый свет — отголосок энергии, питавшей маску. Он не испугался. Не попытался подавить. Он наблюдал, как свет пульсирует в такт чему-то, что было глубже, чем сердцебиение, и затем гаснет.
— Пятнадцать.
Время вышло. Тот базовый результат, что они с Хирако определили как «стабильный». Тело не дрожало. Сознание было кристально чистым. Он мог бы продолжить. Ощущал запас, узкую полоску ресурса, который еще не начал стремительно таять.