— Хорошо, — ответил Масато.
Один за другим вайзарды стали расходиться, ворча, перешептываясь, бросая последние оценивающие взгляды. Дверь осталась открытой. Масато подошел к ней, посмотрел в темный коридор, затем повернулся и подошел к окну. Он поставил меч, прислонив его рукоятью к стене под подоконником. Клинок стоял ровно, без поддержки, будто так и было ему предназначено.
Он потушил свет в комнате, открыл окно. Холодный ночной воздух ворвался внутрь, смешавшись с запахом пыли и старого дерева. Он легко вылез на подоконник, а оттуда — на пологую, шиферную крышу цеха, что примыкала к дому.
Ночь была ясной, морозной. Воздух звенел от холода. Крыша под ногами была шершавой, покрытой инеем, который хрустел под его ботинками. Он дошел до самого края, где крыша обрывалась, и сел, свесив ноги в пустоту.
Перед ним раскинулась Каракура. Не спящяя, нет. Город жил своей ночной жизнью: далекие огни фонарей выстраивались в желтые нити улиц, редкие фары машин ползли, как светлячки. Где-то вдали мерцала неоновая вывеска какого-то круглосуточного магазина. Дым из труб котельных поднимался в неподвижный воздух прямыми, серыми столбами. Было тихо. Шум большого города доносился сюда как ровный, низкий гул — фон, к которому быстро привыкаешь.
Масато сидел и смотрел. Он не чувствовал себя наблюдателем, следящим за миром живых из укрытия. Не чувствовал себя и защитником, готовым в любой момент ринуться в бой. Эти роли, эти маски, остались где-то позади, в другом этаже его жизни.
Он сидел просто как человек. Человек, который знал цену тому, кем он был — трусливому мальчишке из Руконгая, целителю из Четвертого отряда, тени, скрывавшей побег. Человек, который видел бездну того, кем он мог стать — монстром, орудием, безумным зверем, пожирающим все вокруг. И человек, который теперь не торопился. Не рвался ни назад, в прошлое, ни вперед, в неопределенное будущее.
Внутри него было тихо. Не мертвой тишиной, а тишиной полного дома, где все обитатели, наконец, нашли свои комнаты и улеглись спать. В одной из этих комнат жил Хоко — тихий, вечный источник голубого пламени, формы и цели. В другой, в подвале, где было прохладно и темно, обитал Пустой — бдительный, неспящий страж, фундамент и инстинкт. Они не спорили. Не мешали друг другу. Они просто были. Частями одного целого. Двумя голосами, говорящими на одном языке его души.
Он сидел на холодной крыше, в новой, простой одежде, без маски на лице и без тяжести старой вины на плечах. Он смотрел на огни города, который был ему не родным, но стал… пристанищем. Местом, где можно было просто быть.
«Я больше не ищу, где мне место, — подумал Масато, и мысль эта была легкой, как выдох. — Я уже на нём стою».
Он закрыл глаза, вдохнул морозный воздух полной грудью, и тихая, спокойная улыбка снова тронула его губы. Начиналась ночь. И впервые за долгое время впереди была просто ночь, а не долгая, беспросветная тьма.
Глава 59. Ещё один
Зима, цепкая и студёная, наконец сдалась. Она отступила не в один день, а медленно, как отливающая вода, оставляя после себя рыхлый, грязный снег в тенистых углах, голые, чёрные ветви деревьев, покрытые липкими почками, и особенный, влажный воздух, в котором уже витало обещание сырой земли и первой травы. Прошло несколько месяцев. Не бурей, не катастрофой, а просто чередой дней, которые складывались в недели, а недели — в привычный, неровный ритм жизни в старом доме.
Масато сидел на крыльце заднего входа, том самом, где доски скрипели под определённой, знакомой нотой. Он чистил картошку. Небольшой, потёртый тазик стоял у него между ног, тусклый нож в его руках двигался размеренно, снимая длинную, почти непрерывную спираль кожуры. Рядом, на расстеленной газете, уже лежала горка чистых, влажных, желтоватых клубней. Эта работа была его сегодняшней «домашней обязанностью» — ротация, установленная Хиори с железной дисциплиной. Через открытую на кухню дверь доносились звуки: шипение чего-то на сковороде, лязг посуды, голос Лава, что-то громко рассказывающего с пафосом.
Он был здесь. Просто здесь. Не временный гость, чьё пребывание измерялось днями до следующего срыва. Не эксперимент, за которым следят с протоколом в руках. Он стал частью этого хаотичного механизма. Спал в своей комнате, где теперь на столе лежали не только стандартные принадлежности, но и парочка зачитанных книг по медицине, принесённых Хачигеном «на всякий случай». Участвовал в патрулях, которые были скорее прогулками с целью «освежиться и посмотреть, не шалят ли мелкие пустые». Он мог носить маску теперь — не долго, минут пять-семь стабильно, — но главное было не в длительности. Главное было в том, что когда он её снимал, в голове не стоял вой, а звучало лишь сухое, немного саркастичное замечание: «Ну вот, спектакль окончен. Можно и отдохнуть». Это было сосуществование. Не идеальное, не дружеское, но работающее. Как скрип этой самой ступеньки под ногами — раздражает, но ты уже знаешь, где наступить, чтобы звук был тише.