— Ты видишь больше, чем должен, мальчик.
От этих слов у Шинджи холодок пробежал по спине. Он попытался улыбнуться, но уголки губ дёрнулись как-то нервно.
— Я… не знаю, о чём вы, — пробормотал он, прижимая к себе свиток. — Если это из-за того, что я списал формулу Бакудо у преподавателя — я уже всё исправил.
Тень сделала шаг вперёд. Под капюшоном на мгновение мелькнула бледная рука — крупная, с короткими ногтями и грубыми, будто обожжёнными пальцами. Рука держала небольшой свиток, завязанный чёрной нитью.
— Глаза, что видят пути, не должны быть открыты слишком рано. Даже свет может обжечь душу, если смотреть в него без имени.
Слова звучали не как угроза — скорее как предупреждение, мягкое, но безапелляционное.
Шинджи моргнул.
— Эм… спасибо, я как раз планировал спать, чтобы ничего не видеть.
Тень чуть повернула голову. Сквозь капюшон пробился еле заметный блеск — будто там, под тьмой, что-то улыбнулось.
— Ты боишься смерти. Но разве не страх делает тебя внимательным к жизни?
Масато почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Слушайте, я не философ, — ответил он тихо. — Я просто хочу прожить подольше. Без… вот этого всего, — он неопределённо махнул рукой в сторону фигуры.
— Долгая жизнь без истины — это всего лишь затянутая тень, — сказал незнакомец, чуть склонив голову. — Но ты… ты есть свет, который боится гореть.
Шинджи хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Воздух стал гуще, как перед грозой. От фигуры исходило ощущение древности, такой глубокой, что рядом с ним всё остальное казалось мимолётным.
Он вдруг понял, что не слышит ни собственных шагов, ни дыхания Коуки — будто время застыло. Только этот голос, будто идущий не из воздуха, а изнутри его головы.
— Запомни, трус может быть ближе к истине, чем герой. Потому что трус слышит тьму, а герой — только шум битвы.
Шинджи моргнул.
— Я… э-э… попробую это не забыть, — пробормотал он. — Хотя предпочёл бы забыть прямо сейчас.
На мгновение плащ колыхнулся, словно его задел ветер, которого не было. Голос стал тише, почти шёпотом:
— Когда твои глаза откроются полностью, ты вспомнишь этот разговор. Не раньше. Не позже.
Шинджи вздрогнул.
— Подождите! Кто вы вообще?
Тень уже начала растворяться в темноте. Только тихий шелест, будто лист упал на пол, и несколько чёрных перьев, которых не должно было быть в библиотеке, плавно осели рядом с его ногами.
Голос, уже едва различимый, прошептал:
— Ты вспомнишь, когда небо окраситься синим пламенем.
И всё исчезло.
Мир вернулся — запах чернил, дрожание ламп, звук сердца, стучащего где-то в горле.
Шинджи стоял, не двигаясь, пока Коуки не шевельнулась и не ткнула его в щёку.
Он медленно опустился на стул и выдохнул:
— …Вот почему я не люблю ночные смены. Даже тени начинают философствовать.
Он несколько раз моргнул, приходя в себя.
— Если завтра меня спросят, почему я опоздал на завтрак — скажу, что разговаривал с плащом. Это, по крайней мере, честно.
Он устало потянулся, и фонарь мигнул, погаснув.
В темноте остался только лёгкий запах озона и тихое потрескивание воздуха — след того, кто пришёл из места, где не бывает теней.
Когда Масато наконец добрался до общежития, за окном уже серел рассвет.
Первые бледные лучи только касались стен, а он всё ещё ощущал на себе тень той встречи — тяжёлую, липкую, будто отдалённый шёпот остался в ушах.
Он не снял форму, просто упал на матрас, уткнувшись лицом в подушку. Коуки устроилась рядом, свернувшись клубком. Комната казалась безопасной — привычный беспорядок, свитки на полу, кружка с засохшим настоем, маленький фонарь в углу. Всё на месте. Всё по-прежнему.
И всё же воздух был другим — плотным, наполненным странным, тихим гулом.
Сон пришёл не сразу, а будто втянул его внутрь, без предупреждения.
Он стоял на бесконечном море света.
Ни неба, ни земли — только мягкое сияние, под ногами — прозрачные волны, которые несли не воду, а воспоминания.
Каждый шаг отзывался эхом — не звуком, а образом. Он видел себя ребёнком, юношей, бегущим из Руконгая, слышал собственный голос:
«Если я не умру сегодня — уже успех».