И именно это — это полное, почти демонстративное невидение — сработало как красная тряпка для инстинктов Ичиго. Потому что тот мимолётный щекочущий импульс, который он почувствовал, явно шёл из этого угла. От кого? От болтливого улыбчивого типа? От этого тихого, который делал вид, что его здесь нет? Второе казалось куда более вероятным. Тихони всегда опаснее громких, особенно если у тихони с собой чехол для гитары.
Ичиго не стал ничего говорить. Не стал подходить. Он лишь ещё на пару секунд задержал на Масато тяжёлый, оценивающий взгляд, полный немого вопроса: «Ты кто такой, и что тебе надо?» Потом, не получив и не ожидая ответа, он фыркнул, развернулся к своему столу и снова уткнулся в учебник, но теперь его спина была чуть более напряжённой, а внимание рассеянным.
Масато почувствовал, как тот взгляд отвалился от него, как отклеивается пластырь. Он медленно, не меняя выражения лица, перевёл взгляд с окна на поверхность своей парты. Внутри него что-то ёкнуло. Не страх. Лёгкое, но отчётливое напряжение где-то в глубине души, там, где раньше прятался старый, животный страх, а теперь жила спокойная настороженность.
Он не активировал Глаза Истины. Не было нужды, да и это было бы самоубийственно — в таком месте, под прицелом такого существа. Но его врождённое восприятие, та самая часть его, что была Глазами, всё же откликнулось на этот мимолётный контакт. Это было не видение будущего или потоков реяцу. Это было более глубинное, почти тактильное ощущение.
«Трещина, — промелькнула у него мысль, чёткая и холодная. — В его структуре. Духовной, душевной… не важно. Она есть. Глубокая. Ещё не разлом, но уже не целостность. И она… держится. Напряжением. Упрямством. Чем-то ещё. Но держится».
Это было не диагноз целителя. Это было впечатление наблюдателя, который мельком увидел фундамент здания и заметил в нём опасную расщелину, пока ещё скрытую отделкой.
Рядом Шинджи перестал жевать жвачку.
— Ну что, — тихо прошептал он, не поворачивая головы, его голос потерял всю наигранность. — Получил? Его взгляд?
— Получил, — так же тихо ответил Масато, проводя пальцем по шершавой поверхности стола.
— И?
— Он почувствовал, — сказал Масато. — Не понял что, но почувствовал. У него… чуткая шкура. Для такой грубой силы.
Шинджи усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
— Выжившие всегда чуткие. Особенно те, кто выжил, столкнувшись с чем-то, что должно было его убить. — Он помолчал. — Заметил что-то ещё?
Масато медленно кивнул, всё ещё глядя на стол.
— Он… повреждён. Изнутри. Не физически. Духовно. Что-то в нём сломано и срощено обратно, но шрам остался. Огромный. И он на этом шраме держится.
Шинджи свистнул почти беззвучно.
— Вот как. Ну, это объясняет некоторые вещи. И делает нашу задачу ещё интереснее. — Он снова пожевал жвачку. — Ладно. Первый контакт состоялся. Он нас запомнил. Точнее, тебя. Меня он, скорее всего, спишет на идиота. А ты… ты для него теперь белая ворона. Не враг. Не друг. Загадка. И с загадками он, судя по всему, предпочитает разбираться позже, когда они становятся проблемой.
— Значит, у нас есть время, — сказал Масато.
— До тех пор, пока мы не станем для него проблемой, — поправил Шинджи. — Или пока наша «пауза» не станет проблемой для всех. А теперь, партнёр, — он потянулся, и кости в его спине хрустнули, — советую на некоторое время стать самым скучным, самым незаметным учеником в истории. Потому что оранжевый локатор теперь будет периодически сканировать наш сектор. И лучше, чтобы он ничего, кроме пустоты, не находил.
Масато снова кивнул. Он уже был самым незаметным учеником. Теперь ему предстояло стать невидимым. На фоне трещины в судьбе, сидящей в трёх партах от него. Задача, казалось бы, простая. Но почему-то холодное напряжение под рёбрами не проходило.
Звонок с перемены прозвучал резко, напоминая скорее сигнал тревоги, чем приглашение к учёбе. Шум в классе не стих мгновенно, а скорее пошёл на убыль, как отступающая волна: последние смешки, торопливые шаги к местам, скрип стульев, грохот падающей с парты линейки. Воздух снова стал тяжёлым от предстоящей скуки.
Учитель математики, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и строгой пучком седых волос, вошла в класс, неся под мышкой толстый журнал и пачку листов. Она прошла к столу, отложила бумаги, поправила очки на переносице и взглянула на класс поверх их оправы. Её взгляд был не злым, но безрадостным, привыкшим к полупустым взглядам в ответ.