— Начинаем, — произнесла она голосом, не требующим тишины, потому что тишина воцарялась сама собой под её взглядом. — Проверим присутствующих. Новые ученики, надеюсь, здесь и готовы к уроку.
Она открыла журнал, перелистала несколько страниц, заляпанных чернильными пометками, и начала монотонно вычитывать фамилии. Голоса откликались: «Здесь», «Есть», «Я» — вяло, неохотно, с разной степенью бодрости. Каждый ответ растворялся в общем гуле тихого класса.
— Иноуэ…
— Здесь.
— Асано…
— Есть.
— Хирако…
Она сделала небольшую паузу, её взгляд скользнул по списку, затем поднялся, ища глазами новое лицо. Учителя уже предупредили о переводах.
Шинджи, сидевший рядом с Масато, вскинул руку так резко, что его стул жалобно скрипнул. На его лице снова расцвела та самая, широкая, лучезарная улыбка.
— Здесь~! — прокричал он, и его голос прозвучал не просто громко. Он прозвучал радостно. Слишком радостно для урока математики в понедельник. С энтузиазмом человека, который только что выиграл в лотерею, а не откликнулся на перекличку.
Глаза учительницы, острые и уставшие за десятилетия преподавания, сузились. Она медленно опустила журнал и пристально посмотрела на Синдзи поверх очков.
— Хирако… Шинджи, верно? — переспросила она, и в её голосе зазвучала лёгкая, но отчётливая нотка недоверия.
— Именно так! — подтвердил Шинджи, не опуская руку, его улыбка, казалось, стала ещё шире.
— Вы… — учительница сделала паузу, подбирая слова, — вы выглядите необычайно воодушевлённым. Особенно для урока алгебры.
Её тон был сухим, вопрошающим. В классе воцарилась тишина, но уже другого качества. Не скучная. Настороженно-любопытная. Все смотрели на новичка, который явно выбивался из общей серой массы.
Шинджи опустил руку, но его улыбка никуда не делась. Он наклонил голову набок, словно размышляя над глубоким вопросом.
— А знаете, — произнёс он задумчиво, но всё так же громко, чтобы слышали все, — я просто рад. Искренне рад. Любым новым местам. Особенно тем, где меня ещё ни разу не пытались убить.
Его слова повисли в воздухе, как странный, несвежий запах. Тишина в классе стала абсолютной, ледяной. Даже самый рассеянный ученик оторвался от своего телефона. Учительница замерла, её пальцы, державшие журнал, слегка дрогнули. Её лицо, обычно бесстрастное, выразило целую гамму эмоций: сначала полное непонимание, затем прилив раздражения от явной дурацкой шутки, и, наконец, глубокая, холодная настороженность. Потому что в тоне этого странного парня не было шутки. Была плоская, усталая констатация. Как если бы кто-то сказал: «Я рад, что сегодня не идёт дождь».
Прошло две, три секунды. Кто-то на задней парте сдержанно фыркнул, приняв это за очень чёрную, очень неудачную попытку пошутить. Но большинство просто смотрели.
Именно тогда, в эту ледяную паузу, раздался другой голос. Тихий, ровный, спокойный. Он шёл из того же угла, от второго новичка.
— Он шутит, — произнёс Масато. Он не кричал. Не повышал голос. Он просто сказал, глядя прямо на учительницу, его серые глаза были абсолютно нейтральны. — У него странное чувство юмора. Простите.
Его слова не звучали как оправдание. Они звучали как факт. Как диагноз. «Пациент страдает странным чувством юмора, ничего не поделаешь».
Учительница перевела взгляд с улыбающегося Шинджи на невозмутимого Масато. Её взгляд метался между ними, пытаясь понять, что здесь происходит. Шутка? Психологический сбой? Грубая провокация? Но лицо Масато не выдавало ничего, кроме тихой вежливости. В нём не было ни намёка на смущение за напарника, ни оттенка собственной лжи. Он просто констатировал.
Эта двойственность — нелепый, почти сюрреалистичный энтузиазм одного и леденящее спокойствие другого — сбивала с толку сильнее, чем откровенная дерзость.
— Шутит… — наконец повторила учительница, и в её голосе прозвучало сомнение, граничащее с усталым принятием. Она явно решила не лезть в эту кроличью нору в первый же день. Бывали и странные ученики. Главное, чтобы не срывали урок. — Хорошо. Постарайтесь… шутить уместнее, Хирако. А теперь — Шинджи Масато?
— Здесь, — тихо откликнулся Масато, просто кивнув.
Учительница отметила что-то в журнале, её рука двигалась чуть более резко, чем обычно. Затем она снова подняла голову, и её взгляд, уже без интереса, скользнул по остальным ученикам.