— Продолжим. Хонджо…
Перекличка пошла дальше, но атмосфера в классе уже не была прежней. Над ним витала лёгкая, нервная заряженность. Смешок с задней парты так и не перерос в полноценный смех. Большинство предпочли просто украдкой поглядывать на угол у окна, где сидели эти двое. Один, который радовался, что его не убивают. И другой, который спокойно объяснял это странным чувством юмора.
В воздухе висел смех — но смех напряжённый, недоуменный. И под ним — лёгкий, невидимый холодок. Как сквозняк из щели в раме, которого раньше не замечали.
_____________***______________
Звонок на большую перемену прозвучал как освобождение. Класс взорвался движением: стулья загремели, сумки зашуршали, голоса слились в единый гул. Учительница математики, не пытаясь перекричать этот шум, просто собрала свои вещи и быстро вышла, словно рада была покинуть поле битвы, на котором только что столкнулась с абсурдом.
Масато медленно спрятал учебник, который не открывал, и встал. Его движения были плавными, почти медлительными на фоне всеобщей суеты. Шинджи уже поджидал его, прислонившись к подоконнику рядом с их партами, его лицо снова выражало лишь усталую отстранённость.
— Пойдём прогуляемся, — сказал Синдзи, не глядя на него, а наблюдая, как поток учеников выплёскивается в коридор. — На свежем воздухе. Вернее, на свежем школьном воздухе, пахнущем старым линолеумом и булочками из столовой.
Они влились в поток. Коридор старшей школы Каракуры был широким, залитым тем же плоским светом люминесцентных ламп, отбрасывавшим безжизненные тени. Пол, выложенный зелёным линолеумом с потёртыми до блеска полосами, гулко отдавал под сотнями ног. Стены были окрашены в блёклый жёлтый цвет, на них висели плакаты с расписанием спортивных секций, объявления о предстоящих экскурсиях и пожелтевшие от времени детские рисунки. Воздух был густым от запахов: сладковатый аромат булочек из столовой, кисловатый — от молока, резкий — от чистящего средства, которым утром мыли полы, и главный — запах тел, одежды, молодого пота и бумаги.
Они шли не спеша, отдаляясь от основного потока, который устремился либо к столовой, либо к выходу во двор.
Шинджи привёл их к дальнему концу коридора, к высокому окну, выходящему на пустующую часть спортивной площадки. Здесь было тише, лишь пара учеников пронеслась мимо, смеясь.
Шинджи прислонился к подоконнику, сложил руки на груди и посмотрел в окно. Масато встал рядом, но не облокачивался, сохраняя прямую, но расслабленную позу. Шум из центра коридора доносился сюда приглушённым, ровным гулом, на фоне которого было слышно даже собственное дыхание.
Шинджи не сразу заговорил. Он, казалось, тоже слушал этот гул, этот фон обычной человеческой жизни.
— Ну что, — наконец произнёс он, и его голос был тихим, почти сливающимся с отдалённым шумом, — первый акт нашей школьной саги почти завершён. Мы внедрены. Нас заметили. Над нами посмеялись. Нас… остерегаются. Всё как планировалось. С нами никто не захочет иметь дело.
Масато молчал. Он смотрел не в окно, а вдоль коридора, его взгляд скользил по пробегающим фигурам, но ни на ком не задерживался. Его духовное восприятие, всё ещё сжатое и сглаженное, тем не менее, было открыто. Он продолжал слушать пространство, искать тот сбой.
— И наш главный ориентир, — продолжил Шинджи, не меняя тона, — он здесь. Вон там, судя по всему. — Он слегка кивнул головой в сторону шума у входа в столовую, где толпилась самая большая группа. — Куросаки Ичиго.
Имя снова прозвучало в этом обыденном месте, и от этого оно казалось ещё более несоразмерным. Как будто кто-то в школьном коридоре вдруг произнёс название ядерной боеголовки.
— Он сейчас — это самое интересное, — Шинджи говорил тихо, задумчиво, как будто размышлял вслух. — Он не человек. Уже нет. Его человеческая часть — это оболочка, привычка, память. Но он и не шинигами. Не в классическом понимании. Он не прошёл академию. Не служил в отряде. У него нет дзампакто в том виде, в каком он есть у нас. У него… симбиоз. Насильственный, болезненный, но работающий. Он — гибрид, как и мы. Только его гибридизация прошла иначе. Быстрее. Грубее. И, по всей видимости, она прошла очень давно.
Он сделал паузу, достал из кармана пиджака мятую пачку жвачки, развернул последнюю пластинку и сунул в рот.