Шинджи, наблюдавший за сценой, тихо свистнул.
— «Запоминаю ошибки», — прошептал он, поворачиваясь к Масато, и в его голосе звучало не насмешка, а что-то вроде уважительного изумления. — Блин, партнёр. Ты даже в сочинении по истории умудряешься звучать как ветеран, вернувшийся с бесконечной войны.
Масато не ответил. Он смотрел в окно, на серые облака, плывущие за стеклом. Он и был ветераном. Ветераном тихих, незаметных войн, которые велись в тени больших сражений. Войн, где ошибкой могло быть одно неверное слово, один невовремя поданный сигнал, одно проявление сострадания не к тому человеку. И эти ошибки он помнил. Каждую. До сих пор. Они отпечатались в его памяти с чёткостью, которой позавидовал бы любой историк. Потому что цена этих ошибок измерялась не баллами в журнале, а жизнями, судьбами, целостностью душ.
Хирако — бегущий от истории, заворачивающий её в абстракции, чтобы не касаться болезненных деталей, в которых он сам, возможно, был участником. Масато — тот, кто в неё погружён по горло. Кто видит в сухих датах и именах не абстракции, а живые, кровоточащие раны прошлого, которые, как он теперь начинал понимать, никогда по-настоящему не заживали. И которые, судя по оранжевоголовому парню в трёх партах впереди, могли в любой момент вскрыться снова.
Большая перемена после урока истории. Солнце, наконец прорвавшееся сквозь облака, заливало коридор косыми, пыльными лучами, в которых танцевали миллиарды пылинок. Запах булочек из столовой смешивался с запахом пота, духов и свежего сквозняка из открытых окон на лестничной площадке. Масато и Шинджи снова заняли свою нишу в дальнем конце коридора, у окна, выходящего на пустующую часть спортивного поля. Здесь было относительно тихо, только отдалённый рёв толпы у столовой доносился сюда ровным, непрерывным гулом.
Шинджи, прислонившись к подоконнику, вытащил из внутреннего кармана пиджака маленький, потрёпанный блокнотик в чёрной клеёнчатой обложке и обгрызенный карандаш. Он приоткрыл его, прижал к стене и начал что-то быстро строчить, периодически хихикая себе под нос.
— Что делаешь? — тихо спросил Масато, наблюдая за этим.
— Веду полевой журнал, напарник, — не отрываясь от письма, ответил Шинджи. — Научное наблюдение требует фиксации данных. Только вот данные у нас… специфические. Слишком серьёзные, чтобы воспринимать их всерьёз постоянно. Поэтому я их… адаптирую.
Он закончил писать, оторвался от блокнота и протянул его Масато.
— Глянь. Для поднятия боевого духа.
Масато взял блокнот. Листок был исписан тем же угловатым, размашистым почерком. Записи были отрывистыми, похожими на шифровки сумасшедшего:
«День 2. 10:47. Объект «Апельсин». Наблюдение: дерётся у шкафчиков. Причина: кто-то задел его сумку. Результат: победа. Опять. Вывод: либо у него реакция как у взведённой мышеловки, либо он просто ищет повод. Вероятность: 50/50.»
«День 2. 11:15. Гипотеза: объект «Апельсин» притягивает неприятности не психологически, а гравитационно. Наблюдал, как учитель физкультуры «случайно» запустил мяч ему в затылок. Совпадение? Не верю. Возможная скрытая способность: «Магнит для судьбы — всё плохое летит в голову». Требует проверки.»
«День 2. Объект «Пауза». Статус: призрачный. Наблюдение: ноль. Чувствительность напарника: единичный ложный сигнал (проверить настройки аппаратуры). Альтернативная версия: «Пауза» — это сам Хирако Шинджи, забывший, зачем пришёл. Вероятность: высокая.»
Внизу страницы был нарисован кривой, улыбающийся человечек с оранжевым ёжиком волос, на которого падал град из учебников, мячей и мрачных туч.
Масато прочитал, и уголок его губ дрогнул — почти незаметно. Это было идиотией. Полной, безудержной, нарочитой идиотией. Но в этой идиотии был свой, саркастичный смысл. Это снимало напряжение. Превращало их абсурдную миссию из шпионского триллера в чёрную, почти сюрреалистичную комедию. Наблюдение за ходячей катастрофой через призму дурацких «полевых мемов».
— «Магнит для судьбы», — произнёс он вслух, возвращая блокнот.
— Да не плохо, правда? — Шинджи захлопнул обложку и сунул блокнот обратно в карман. — Это же наша работа сейчас. Сидеть и смотреть, как судьба этого парня, как пылесос, засасывает в себя всё странное в радиусе километра. А мы просто фиксируем… громкость этого пылесоса.