Тревога, которую Масато впервые чётко осознал, сидя в тишине своей комнаты, была тихой и глубокой. Это была не тревога за себя. Это была тревога диагноста, видящего ранние симптомы тяжёлой, прогрессирующей болезни у пациента, который даже не подозревает, что болен. И самое страшное было в том, что «лечения» от этой болезни, вероятно, не существовало. Можно было только наблюдать. И ждать, когда часы пробьют полночь.
Следующий день прошёл в том же ритме. Уроки сменялись переменами, шум коридора — тишиной класса. После последнего урока, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая школьные коридоры в длинные, оранжевые тени, Масато и Шинджи снова задержались в классе. Большинство учеников уже разбежались по клубам, домам или просто на улицу. В комнате царила тихая, пустынная атмосфера: пылинки кружились в косых лучах заходящего солнца, падавших на пустые парты; на доске остались нестёртые формулы с урока математики; в воздухе витал запах уходящего дня — бумаги, пота и слабого аромата чистящего средства.
Масато сидел на своём месте, дописывая сегодняшние наблюдения в блокнот. Шинджи, развалясь на стуле рядом, смотрел в потолок, перекидывая в руках мел, украденный с учительского стола.
— Ну что, архивариус, — наконец лениво произнёс он, не меняя позы. — Что там нового в летописи великого скучного дня?
— Ничего принципиально нового, — ответил Масато, не поднимая головы. — Скачки давления на уроках. Повышенный фон во время споров с учителем литературы. Стандартный паттерн.
— Паттерн, — передразнил его Шинджи, сел прямо и потянулся к его блокноту. — Дай-ка посмотреть на твои паттерны. Может, я чего недопонял в этом всём.
Масато, не сопротивляясь, позволил ему взять блокнот. Шинджи открыл его на сегодняшней дате и начал читать вслух, нарочито скучным, монотонным голосом:
— «14:20. Урок литературы. Дискуссия о мотивах персонажа. Объект К-1 высказал резкое несогласие с трактовкой учителя. Скачок давления, уровень 2.5. Сопровождался жестикуляцией, повышением громкости голоса. Фон оставался повышенным в течение семи минут после окончания дискуссии. Примечание: эмоциональная вовлечённость не соответствует академическому предмету. Возможна проекция личных переживаний». — Он оторвался от текста и посмотрел на Масато. — Боже мой. Это же скучища смертная. Ты что, медицинскую карту ему заводишь? Где тут хоть капля жизни? Где драма? Где хоть намёк на то, что мы наблюдаем за ходячим природным катаклизмом, а не за лабораторной крысой?
Он перевернул страницу, увидел такие же сухие строки, и фыркнул.
— Серьёзно, напарник. Скучно ты живёшь. И пишешь скучно. Добавь красок. Эмоций. Хотя бы в примечаниях нарисуй смайлик. Угрожающий смайлик, раз уж на то пошло.
Масато спокойно взял блокнот из его рук и закрыл его.
— Мы здесь не ради эмоций, — сказал он, его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Мы здесь ради данных. Чистых, объективных данных. Эмоции их искажают.
Шинджи покачал головой, но в его глазах мелькнуло не раздражение, а что-то более сложное — понимание, смешанное с лёгкой досадой.
— А зря, — произнёс он уже тише, его взгляд стал более пристальным. — Иногда эмоции — это не искажение, напарник. Иногда это и есть сигнал. Сигнал тревоги, который срабатывает раньше всех твоих приборов. Ты смотришь на графики и цифры. А я смотрю на то, как он злится. Не на уровень скачка, а на то, что его вообще так легко вывести из себя. На то, что эта громадная сила привязана к таким хлипким, человеческим кнопкам. Раздражение, фрустрация, обида… Это же детские эмоции. А в ответ на них — взрослый, ураганный выброс энергии. Это нестабильность не в системе реяцу, Масато. Это нестабильность в самом фундаменте. И это… — он сделал паузу, подбирая слово, — страшнее.
Они замолчали. Подтекст был ясен без слов. Хирако чувствовал угрозу интуитивно, кожей, как старый солдат, улавливающий изменение запаха ветра перед атакой. Масато видел её аналитически, через призму данных, как учёный, наблюдающий тревожные показатели на приборах. Но оба видели одно и то же: бомбу с детским, хрупким предохранителем.
Пока они говорили, дверь класса снова открылась. Вошёл Ичиго, вернувшийся, видимо, с тренировки какого-то клуба. На нём была не форма, а спортивные штаны и футболка, на лбу блестел пот. С ним были двое одноклассников — тот самый Кейго и стройная темноволосая девушка, которую Масато запомнил как Тацуки Арисаву. Они о чём-то громко спорили, смеялись. Ичиго что-то доказывал, размахивая руками, его лицо было оживлённым, обычным, абсолютно человеческим. Он тыкал пальцем в Кейго, тот отмахивался, смеясь, девушка покачивала головой, улыбаясь их глупости.