Они прошли к своим партам, чтобы забрать забытые вещи. Свет заходящего солнца падал прямо на Ичиго, окрашивая его оранжевые волосы в медно-красные оттенки. В этот момент он не был «объектом К-1», не был «ходячим катаклизмом» или «бомбой с часовым механизмом». Он был просто старшеклассником. Усталым после тренировки, весёлым от шутки друга, немного взъерошенным и совершенно нормальным.
Масато смотрел на него. Он не анализировал скачки давления. Не оценивал потенциал угрозы. Он просто смотрел. Видел, как тот хлопает Кейго по плечу, слышал его смех — громкий, немного хрипловатый, совершенно искренний.
И в этот момент, глядя на эту простую, бытовую сцену, в сознании Масато что-то щёлкнуло. Не тревожный сигнал. Не анализ данных. Более глубокое, почти физическое ощущение. Ощущение огромной, непреодолимой пропасти между тем, что он видел перед собой, и тем, что он знал. Между этим смеющимся парнем и той бездонной, тревожащей силой, что бушевала внутри него.
Его пальцы сами потянулись к блокноту. Он открыл его на новой странице, взял ручку. Но писать не стал. Он просто смотрел на чистый лист, а в голове у него, чётко и ясно, сформировалась фраза. Не о реяцу. Не о силе. Не о нестабильности. О чём-то более важном.
Он поднял глаза и ещё раз посмотрел на Ичиго. Тот уже собрал вещи, взвалил сумку на плечо и, крикнув что-то на прощание друзьям, направился к выходу. Его фигура на мгновение заслонила собой окно, оранжевый свет ослепительно вспыхнул вокруг его силуэта, а затем он вышел, и дверь за ним тихо закрылась.
Масато опустил взгляд на блокнот. И на чистой странице, аккуратным, безошибочным почерком, вывел одну-единственную строку. Не как запись наблюдения. Как итог. Как приговор. Как тихое, леденящее откровение, которое пришло к нему в этот самый момент, когда заходящее солнце окрашивало пустой класс в цвета угасающего дня.
«Он ещё ничего не знает.»
Он закрыл блокнот. Закрыл глаза. В комнате теперь было тихо по-настоящему. Шинджи больше не шутил. Он сидел, глядя в ту же пустоту, куда только что ушёл Ичиго, и его лицо было серьёзным, почти суровым.
Они оба видели одно и то же. И оба понимали, что это знание — знание о том, что смеющийся парень с сумкой за плечом ещё ничего не знает о том, кто он на самом деле и что его ждёт, — было, пожалуй, самым страшным из всего, что они обнаружили за эти дни наблюдения. Потому что неведение когда-нибудь заканчивается. А что происходит потом — не знал никто. Даже они, наблюдатели с последней парты.
_____________***______________
Дорога от школы к дому вайзардов заняла около сорока минут пешком. Они шли не самой короткой дорогой, а петляя по тихим улочкам, где уже зажигались первые фонари, а в окнах домов теплился уютный желтый свет. Воздух вечера был прохладным, пахнущим влажной землей и далеким дымком от костров. Шинджи шёл впереди, засунув руки в карманы куртки, его силуэт казался особенно угловатым в сгущающихся сумерках.
— Слушай, Масато, — вдруг произнёс он, не оборачиваясь, его голос звучал задумчиво, без обычной иронии. — Как оно? Чувствуешь себя привычно уже? В новом… ну, в этой новой оболочке?
Масато, шагавший чуть сзади, замедлил шаг. Вопрос застал его врасплох. Он не думал об этом специально. Он просто… жил. Учился. Наблюдал. Его новое тело — точнее, тело, которое он носил сейчас, — стало настолько естественной частью его повседневности за последние дни, что он перестал его замечать. Как перестаёшь замечать удобную, разношенную обувь.
Но вопрос Шинджи заставил его задуматься. И вместе с мыслью пришло воспоминание. Не образ, а скорее цепочка ощущений, звуков, запахов, связанных с моментом, когда всё это началось. Не с первого дня в школе. Ранее. За несколько дней до этого.
_____________***______________
Это было утро, серое и промозглое, за два дня до их «внедрения». Они стояли на пустыре за магазинчиком Урахары. Воздух пах сырой землёй, старым деревом и чем-то сладковато-химическим, что всегда витало вокруг этого места. Во дворе, у груды старых ящиков, Уруру и Дзинта, двое постоянных обитателей магазина, снова о чём-то яростно, но тихо спорили. Уруру что-то доказывала, размахивая руками, Дзинта стоял, скрестив руки, и мотал головой с выражением глубочайшего презрения.