Учитель физкультуры, пробегая мимо него на втором круге, не мог не заметить эту аномалию. Он замедлился и какое-то время бежал рядом, пристально изучая Масато боковым зрением. Лицо парня было спокойным, на лбу не было и намёка на пот, лишь лёгкий румянец на скулах.
— Шинджи, — окликнул его учитель, и в его голосе звучало не раздражение, а чистое профессиональное любопытство. — Ты… занимался каким-то спортом раньше? Бегом? Лёгкой атлетикой?
Масато, не сбивая ритма, повернул к нему голову.
— Нет, сэнсэй, — ответил он так же ровно, как бежал. — Не занимался.
— Но у тебя… постановка дыхания, техника… — учитель покачал головой. — Это не с улицы берётся. Ты точно нигде не тренировался? Может, в другой школе в секции был?
— Нет, — повторил Масато. Он не лгал. Он действительно никогда не занимался спортом в человеческом понимании. Его «тренировки» проходили на плацу 4-го отряда под присмотром Уноханы или в подземном зале у вайзардов. Там учили не бегать по кругу, а выживать. А выживание требовало именно такой экономии сил — бежать ровно столько, сколько нужно, ровно с той скоростью, которая необходима, и никогда, ни на йоту, не тратить энергию попусту.
Учитель ещё секунду пытливо смотрел на него, затем фыркнул и ускорился, чтобы догнать другую группу. Но недоумение на его лице не исчезло. Эта «нечеловеческая нормальность», эта машинальная точность движений вызывала лёгкий, почти инстинктивный дискомфорт. Как будто смотришь не на ученика, а на очень хорошо запрограммированного андроида.
Сзади, отстав на добрый круг, Хирако, всё ещё ковыляя в своём пародийном стиле, прокричал им вдогонку, едва хватая воздуха:
— Не мучайте его вопросами… сэнсэй! Он просто… не умеет уставать! Врождённый дефект!
Его слова потерялись в общем шуме и пыхтении, но Масато их услышал. Он не отреагировал. Его внимание уже переключилось с собственного бега и реакции учителя на другого бегуна.
Куросаки Ичиго.
Тот бежал впереди, в первой десятке. И его бег тоже был примечательным, но по другим причинам. Он не был техничным. Его движения были мощными, немного угловатыми, как у спринтера, которого заставили бежать длинную дистанцию. Но что действительно цепляло взгляд (и духовное восприятие Масато), так это его темп. Он держал скорость ощутимо выше, чем требовалось для «спокойного бега на выносливость». И делал это неосознанно. Он не вырывался вперёд, не соревновался. Он просто… бежал в том ритме, который был для него естественным. А этот естественный ритм для обычного школьника был завышенным.
«Инстинктивно, — фиксировал Масато, не отрывая от него своего расфокусированного взгляда. — Даже в расслабленном состоянии, даже скучая на уроке физкультуры, его тело выбирает более высокий уровень энергозатрат. Базальный метаболизм духовной системы повышен. Он не старается. Он просто существует на этих оборотах».
Масато видел, как плечи Ичиго работали в такт бегу, как чётко, без сбоев, шло его дыхание — не такое отлаженное, как у Масато, но мощное, ровное. Он не пыхтел, как большинство. Он дышал, как двигатель. И этот двигатель, даже на холостом ходу, выдавал больше мощности, чем нужно для простой школьной пробежки.
Это было новым пунктом в его мысленном списке наблюдений. Не эмоциональный скачок. Физиологическая константа. Ичиго был запрограммирован на большее с самого начала. Его норма — это уже выход за пределы человеческой нормы. И самое тревожное было в том, что он, судя по всему, даже не подозревал об этом. Для него это и было нормально.
Масато продолжил бежать своим идеально ровным шагом, отмеряя круги по шершавой дорожке, вдыхая холодный осенний воздух, чувствуя, как гигай отзывается на нагрузку чуть более учащённым сердцебиением. А его сознание, отделённое от этого физического усилия, продолжало свою работу: собирало данные, анализировало, сопоставляло. Философские кривляния Хирако на заднем плане и нечеловеческая нормальность Ичиго на переднем — оба были сигналами. Просто одни были смешными и нарочитыми, а другие — тихими, естественными и от этого гораздо более серьёзными.