— Что? — хрипло выдавил он.
— Пенал, — повторил Масато, слегка потряхивая им. — Вы его уронили, когда разворачивались. Он выпал из кармана сумки.
Это была ложь. Пенал был чистый, чужой, вероятно, «подобранный» Масато по дороге или специально припасённый. Но сказано это было с такой непоколебимой, скучной уверенностью, что в это невозможно было не поверить.
Напряжение в воздухе лопнуло, как мыльный пузырь. Ичиго медленно опустил руку, его плечи слегка расслабились. Он потянулся, взял пенал, сунул его в карман куртки, даже не глядя.
— А… спасибо, — пробормотал он, всё ещё сбитый с толку.
Хирако, почуяв возможность, выдавил из себя неуверенный смешок.
— Вот видишь, а я думал, ты сейчас вмажешь мне за то, что я слишком близко хожу. Ты… ты быстрый. Спортом, говоришь, не занимаешься? Ага, как же.
Ичиго посмотрел на него, и в его глазах теперь было не яростное недоумение, а усталое раздражение.
— Кто ты вообще такой? — спросил он, и в его голосе не было уже той готовности к драке, а лишь глубокая, измученная подозрительность. — И чего ты от меня хочешь? Ты второй день ходишь за мной, как привязчивый пёс.
Хирако открыл рот, чтобы выдать очередную порцию абсурда, но его опередил Масато.
— Мы просто одноклассники, — сказал он, и в его голосе не было ни оправдания, ни угрозы. Простая констатация. — Хирако… он просто такой. Общительный. Считает, что раз мы в одном классе, нужно дружить. Иногда перегибает палку.
Он посмотрел прямо в глаза Ичиго. И в этом взгляде не было лжи. Они действительно были одноклассниками. Хирако действительно был общительным и навязчивым. И он действительно перегибал палку. Вся правда была в этих словах. Просто не вся правда.
Ичиго почувствовал это. Он почувствовал, что ему не врут. И это, как ни странно, испугало его сильнее, чем откровенная ложь. Потому что если это правда, то значит, этот странный, слишком быстрый парень и этот болтливый, назойливый тип — просто часть его новой, нелепой школьной реальности. А с реальностью, какой бы странной она ни была, нужно как-то жить. И это было хуже, чем столкнуться с явным врагом.
Он снова фыркнул, с отвращением отвернулся.
— Ладно. Катитесь к чёрту. И… не ходите за мной так близко. А то в следующий раз пеналом не отделаетесь.
Он развернулся и зашагал прочь, на этот раз его шаги были быстрыми, решительными, будто он хотел как можно скорее оставить этот абсурд позади.
Они смотрели ему вслед, пока его фигура не растворилась в темноте перекрёстка.
Хирако выдохнул, и это был долгий, дрожащий выдох. Он провёл рукой по лицу.
— Чёрт… Он почти почувствовал. Почти понял что что-то не так.
— Он чувствует всегда, — тихо сказал Масато, поднимая с земли незаметно брошенный им же пенал. — Просто не понимает — что именно. Его инстинкты работают на полную мощность. Но сознание отстаёт. Оно пытается подогнать эти ощущения под что-то рациональное. Под «навязчивого одноклассника». Под «случайно уроненный пенал».
Он посмотрел в сторону, куда ушёл Ичиго, и в его глазах отразилось не удовлетворение от удачно предотвращённого конфликта, а та же аналитическая холодность, с которой он вёл свои записи.
— Его структура… душевная, духовная… она нестабильна. В ней нет цельности. Инстинкты, эмоции, сила — всё существует отдельно, не синхронизировано. Но она ещё не сломалась. Держится на чём-то. На упрямстве. На привычке быть человеком.
Хирако кивнул, и на его лице не было теперь и тени клоунады. Была лишь усталая серьёзность профессионала, который только что прошёл по лезвию бритвы.
— А мы тут сидим и трясём эту конструкцию, чтобы посмотреть, что отвалится первым. Весёлое занятие.
Масато не ответил. Он повернулся и пошёл в обратную сторону, к дому вайзардов. Хирако, помедлив, последовал за ним.
Внутри Масато росло тихое, но неумолимое ощущение. Они перестали быть просто наблюдателями. Они стали катализаторами. Каждым своим действием, каждой провокацией Хирако, каждым своим «успокаивающим» появлением он, Масато, не просто фиксировали реальность. Они меняли её. И ждали момента, когда эта неустойчивая конструкция под названием «Ичиго Куросаки» начнёт давать трещину под их тихим, настойчивым давлением. И когда это случится, им уже нельзя будет просто наблюдать. Придётся выбирать, что делать с обломками. А это чувство — чувство ожидания неминуемого обвала, которое ты же сам и приближаешь, — было самым тревожным из всех, что он испытывал за эти дни.