— Шинджи-сан, — начал учитель, и в его голосе зазвучала усталая, накопленная за годы преподавания резиньяция. — Ваша работа… это нечто.
— Благодарю, сэнсэй, — без тени иронии ответил Хирако.
— Нет, вы меня не поняли, — учитель ткнул пальцем в лист. — Вот здесь, в задаче про поезда. Вы пишете: «Скорость поезда Б относительно поезда А не только физическая величина, но и символ неизбежности встречи с судьбой, которую оба несут в своих вагонах-сердцах». Это что?
— Это попытка увидеть за сухими цифрами поэзию движения, сэнсэй, — парировал Хирако, складывая руки на груди.
— Поэзию… — учитель пробежал глазами дальше. — А здесь? «Процент — это не доля от целого, а призрачная тень целого, преследующая нас в мире материальных расчетов. Ответ: 15 %, но с оговоркой, что само целое эфемерно».
В классе повисла тишина, нарушаемая лишь сдавленным хихиканьем с задних рядов. Ичиго смотрел на Хирако, как на инопланетянина. Орихимэ, напротив, смотрела с искренним интересом, будто услышала глубокую мысль.
Учитель закрыл тетрадь с таким видом, будто совершил акт милосердия, избавив мир от этого текста.
— Шинджи-сан, — сказал он, сделав паузу для пущего эффекта. — Вы вообще читали задание? Или это был… свободный поток сознания на заданную тему?
Хирако не смутился ни на йоту. Он откинулся на спинку стула, и его улыбка стала чуть шире, чуть более «вайзардской».
— Сэнсэй, — произнес он спустя секунду, с подчёркнутой серьезностью, поднимаясь со стула и разводя руками. — Возможно, я не до конца раскрыл техническую сторону. Но зато, я считаю, мне удалось раскрыть смысл жизни. Ну, или хотя бы смысл этих двух несчастных поездов.
В классе кто-то фыркнул. Учитель смотрел на Хирако несколько секунд, его лицо совершило путешествие от изумления к раздражению, а затем к глубочайшей, бездонной усталости. Он тяжело вздохнул, и этот вздох, казалось, содержал в себе всю тяжесть педагогического труда.
— Шинджи-сан, — наконец сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме просьбы о мире. — Сядьте. Пожалуйста. Просто сядьте.
Хирако, величественно кивнув, как артист, принявший овации, опустился на стул. Он поймал взгляд Масато, который наблюдал за этой сценой с каменным, непроницаемым лицом, и подмигнул ему.
Масато отвёл глаза, глядя в окно на безмятежное школьное крыло. «Смысл жизни через теорию относительности в применении к пассажирским перевозкам. Гениально. Теперь мы точно ни у кого не вызываем подозрений. Только жалость и легкое беспокойство за психическое здоровье нации». В его голове, однако, мелькнула другая, отстраненная мысль: «Странно. В этой абсурдной болтовне есть своя… беззаботность. Та, которую я, кажется, начал забывать».
Урок продолжился. Учитель, стараясь забыть случившееся как страшный сон, начал объяснять новую тему. Скрип мела по доске, монотонный голос, шелест перелистываемых страниц. Обычная школьная рутина, в которой два древних духа, притворявшихся подростками, нашли свой, весьма специфический, способ существования. Масато снова взял ручку, готовясь конспектировать. А Хирако, положив подбородок на руку, смотрел в окно, и в его глазах, обычно насмешливых, на мгновение мелькнуло что-то похожее на ностальгию — не по школе, конечно, а по тому простому, глупому и безопасному абсурду, который она иногда дарила.
После нелепого спектакля с контрольной, школьные дни потекли своим чередом, обретая для Масато и Хирако странный, гипнотический ритм. Утренние толчки в переполненном коридоре, запах мела и старого дерева, монотонный гул голосов на переменах — всё это начинало обрастать почти что бытовой привычкой. Они вживались в роли, как старые актеры в давно идущей пьесе. Хирако с его нарочитой эксцентричностью и Масато с его ледяной, вежливой незаметностью стали частью пейзажа класса 1–3, пусть и частью, вызывающей легкое недоумение.
_____________***______________
Тихий гул школьных будней в классе 1–3 был привычным саундтреком к наблюдательной миссии. Хирако, развалившись на последней парте рядом с Масато, строчил в своём «полевом журнале» очередную абсурдную заметку о «гравитационном поле неприятностей вокруг Куросаки». Масато, сидевший рядом, внешне был погружен в созерцание плывущих за окном облаков, но внутренне его внимание было рассеяно по всей аудитории, как тонкая сеть. Он отслеживал привычные, уже изученные паттерны реяцу одноклассников: вспыльчивую волну от Ичиго, спокойный, глубокий поток Чада, яркое и немного хаотичное сияние Орихимэ.