Тропинка тянулась между старыми стенами Академии, по которым ползли тени заката. Каменные фонари уже начинали мерцать — в каждом горел крошечный огонёк, похожий на душу, что заблудилась, но всё же осталась здесь.
— Слушай, — начала Саэ, — может, теперь ты перестанешь прятаться на занятиях по кидо за учебниками?
— Нет, — ответил Масато. — Просто теперь я буду прятаться с большей уверенностью.
— Он хотя бы честен, — заметил Рё.
Масато усмехнулся.
— Да, честность — последнее, что у меня осталось. После того как самоуважение сгорело.
Саэ покачала головой, но улыбнулась.
— Ты всё время боишься, но при этом умудряешься идти вперёд. Странно.
Он не ответил. Просто посмотрел на свои шаги.
Каждый камень под ногами был неровным, потрескавшимся, но всё равно держал вес.
Наверное, и я такой. Потрескавшийся, но держусь.
Поздно ночью, когда Академия погрузилась в тишину, Масато всё ещё не спал.
Он сидел у окна своей комнаты, подтянув колени к груди.
Снаружи тянулся безмолвный Сейрейтей — темный, глубокий, будто дышащий во сне. Луна отражалась в черепичных крышах, а редкие светлячки реяцу кружили в воздухе, похожие на миниатюрные звёзды.
Коуки спала рядом, свёрнувшись клубком, тихо посапывая.
Масато смотрел на небо и шептал:
— Почему всё время так сложно, а?
Он чуть улыбнулся.
— Я не герой. Я даже не воин. Я просто человек, который всё время боится. И, видимо, мне с этим жить.
Он закрыл глаза и представил огонь. Не яркий, не бушующий — а тихий, спокойный. Маленькое пламя свечи, дрожащее, но живое.
Может, не всё пламя должно гореть ярко. Может, есть и то, которое просто греет.
— …Пламя, что не хочет гореть, — тихо повторил он. — Но всё равно горит.
Он улыбнулся — устало, но искренне.
— Если это и есть моё пламя… пусть оно светит. Пусть боится, но всё же светит.
Коуки шевельнулась, пробормотала что-то и ткнулась ему в плечо.
Масато погладил её по голове и, наконец, позволил себе закрыть глаза.
За окном ночь дышала медленно и глубоко.
А в её дыхании горел тихий, тёплый огонёк — пламя, что не хотело гореть… но всё-таки горело.
Глава 11. Ненужный шинигами
Солнце вставало над Сейрейтей так, будто само не верило, что этот день действительно настал. Воздух был удивительно чист — до приторной прозрачности, словно его нарочно отмыли перед церемонией.
Лёгкий ветер тянулся сквозь белоснежные арки Академии Шинигами, срывая с подоконников пыль, шурша в пергаментных страницах старых свитков и колыхая развешенные флаги с эмблемами отрядов. Где-то далеко, за учебными корпусами, звенели колокольчики — их чистый звон казался слишком невинным для места, где учили убивать.
Перед главным двором стояла толпа выпускников. Сотни белых кимоно, десятки блестящих катан на поясах, а над всем этим — шум, перемешанный с дыханием тревоги.
Кто-то пытался стоять прямо, изображая уверенность. Кто-то шептал молитву. А кто-то, как Шинджи Масато, отчаянно делал вид, что вообще сюда случайно попал.
Он стоял в самом конце строя — нарочно, почти за спинами последних учеников. На голове — привычный хаос из тёмно-каштановых волос, которые он безуспешно пытался пригладить уже десять минут. На плечо забрался его вечный спутник — маленькая золотошёрстая обезьянка по имени Коуки, задумчиво жующая край официального документа.
— Нет, нет, только не это, — шептал Масато, глядя на мокрый след слюны, оставленный на бумаге. — Это ведь приказ… официальный приказ! А ты его ешь. ЕШЬ!
Коуки спокойно дожевала и довольно хмыкнула.
— Великолепно. Мы с тобой идеальная пара. Один всё портит словами, другая — действиями.
Он вздохнул и огляделся.
Вся площадь Академии утопала в светлых тенях — полутени от колонн тянулись по каменным плитам, как длинные узоры, нарисованные солнцем. Воздух пах палёной бумагой, чернилами, потом и надеждой. И всем этим — одновременно.
«Вот так всегда, — подумал Масато. — Люди думают, что выпускаются в новую жизнь. А на деле — просто отправляются на очередную линию смерти. Только теперь с красивым удостоверением и униформой».
Он потянулся, поёрзал, и почти сразу заметил взгляды преподавателей.
— О, нет… — прошептал он, — они опять смотрят на меня как на подозреваемого в преступлении против дисциплины.