Когда Масато вернулся на место, он почувствовал на себе взгляд. Не учителя. Хирако, оторвавшись от своего рисунка-щупальценосца, смотрел на него. На лице Хирако играла огромная, довольная ухмылка. Он медленно, преувеличенно похлопал себя по груди, где должно было быть сердце, изображая облегчение, а затем поднял большой палец вверх, как бы говоря: «Пронесло!».
Масато в ответ лишь едва заметно, так, что никто, кроме Хирако, не мог бы заметить, поднял бровь. Его взгляд был красноречивее любых слов: «Работаем. Не отвлекайся».
Хирако фальшиво надулся, изобразив обиду, развернулся к своему рисунку и с преувеличенным усердием начал дорисовывать учителю дополнительные щупальца, одно из которых забирало у него мелок.
Учитель, закончив собирать работы, снова обратился к классу, бросив последний, усталый взгляд в угол, где сидели два «переведённых ученика»: один — идеально собранный, тихий, пишущий конспекты с почти пугающей аккуратностью; другой — развалившийся на стуле, творящий на бумаге какой-то бред и явно витающий в облаках. Контраст был настолько разительным, что вызывал лёгкое головокружение.
— Ну что ж, — вздохнул учитель, обращаясь скорее ко всему классу, но его взгляд невольно скользнул по Масато, — приятно видеть, когда ученики подходят к учёбе с такой… разной, но искренней вовлечённостью. Продолжим. Откройте учебники на странице сорок пять.
В классе зашуршали страницы. Хирако, отыскав нужную страницу, тут же начал делать на полях учебника пометки, которые отдалённо напоминали схемы магических кругов. Масато же аккуратно подчеркнул в своём блокноте заголовок новой темы. Его взгляд снова, на долю секунды, скользнул по Ичиго. Рыжеволосый парень наконец открыл учебник, но его взгляд был пустым, направленным куда-то сквозь страницы, в иное пространство.
«Он снова где-то далеко. Не здесь. Его мысли витают вокруг тех всплесков реяцу, которые он чувствует, но не может объяснить. Вокруг ощущения наблюдения. Он на грани того, чтобы серьёзно начать искать ответы. И когда он начнёт… всё изменится».
Масато опустил глаза на свой аккуратный конспект. Вокруг него бушевал микромир школьной жизни со всеми её глупостями, скукой и мелкими драмами. А он сидел в его эпицентре, островок абсолютного спокойствия, за которым скрывался многовековой опыт, тревожные догадки и тихая, неослабевающая готовность к тому дню, когда этот хрупкий, обыденный мир даст трещину, и из неё хлынет знакомая ему, древняя и опасная реальность.
Большая перемена в школе Каракуры была похожа на взрыв, заключённый в строгие рамки из бетона, асфальта и прорезиненных беговых дорожек. Яркое полуденное солнце заливало школьный двор, нагревая воздух до состояния лёгкой, знойной дремоты. Крик чаек с реки смешивался с рёвом моторов с дальних улиц, образуя непрерывный фоновый гул. Но всё это тонуло в гораздо более мощном звуковом потоке — жизненной силе нескольких сотен подростков, выпущенных на волю после трёх уроков.
Школьный двор кишел жизнью. Куча ребят гоняла мяч у импровизированных ворот, отмеченных рюкзаками. Группа девушек, собравшись под тенью большого клёна, смеялась, разглядывая что-то на телефоне. Кто-то торопливо доедал булочку, купленную в столовой, кто-то просто стоял, запрокинув голову к солнцу, наслаждаясь редкими минутами безделья. Воздух был наполнен запахом нагретого асфальта, скошенной травы за забором и сладковатым ароматом хлеба.
Масато стоял в тени у стены главного корпуса, в месте, где выступ здания создавал полузакрытый, тихий угол. Это была идеальная наблюдательная точка. Отсюда ему был виден почти весь двор, но сам он оставался частично скрытым от общего обзора. Его спина слегка касалась прохладной бетонной стены, руки были спрятаны в карманах брюк от школьной формы. Он не выглядел отстранённым или антисоциальным — скорее, просто уставшим учеником, ищущим минутку покоя.
Его истинная цель, однако, была иной. Его внимание, точное и сфокусированное, было приковано к небольшой группе, расположившейся на низкой каменной парапетке недалеко от выхода. Ичиго сидел, откинувшись назад, его рыжие волосы казались почти огненными на солнце. Рядом с ним, с невозмутимым видом, как скала, восседал Чад, медленно разворачивая свой собственный скромный обед. Тацуки, энергичная и собранная, что-то живо рассказывала, жестикулируя, а Орихимэ, сидя на краешке парапета, слушала её с широкой, сияющей улыбкой, время от времени что-то добавляя своим звонким голосом.
Масато наблюдал не за их разговором, а за тем, что было невидимо для обычного глаза. Его собственное духовное восприятие, не активируя «Глаза Истины» полностью, было настроено на улавливание малейших флюктуаций. Он сканировал пространство вокруг Ичиго, ища аномалии, следы постороннего вмешательства, необычные сгустки реяцу. Всё выглядело относительно спокойно. Духовный фон Ичиго, как всегда, был ярким и несколько нестабильным, но без признаков внешнего давления. Чад излучал плотное, спокойное свечение, подобное граниту. Тацуки — резкую, сконцентрированную энергию. Орихимэ… её аура была уникальной, тёплой и рассеянной, будто свет солнца, проходящий сквозь облако.