День, начавшийся с абсурда в классе и неловкой сцены во дворе, плавно перетекал в вечер. Солнце, огромный раскалённый шар, клонилось к зубчатому горизонту крыш Каракуры, окрашивая небо в гамму огненных оттенков: от ослепительно-золотого у горизонта до глубокого индиго на востоке. Воздух, днём плотный и знойный, постепенно остывал, наполняясь вечерней свежестью и запахами, которые днём были неразличимы: влажной земли, цветущих где-то в палисадниках растений, далёкого дыма.
Набережная реки в этом районе была не парадной. Не было ярких фонарей, ухоженных клумб или кафе с террасами. Здесь был обычный променад: узкая асфальтовая дорожка, окаймлённая невысоким, покосившимся в некоторых местах парапетом из грубого камня. С одной стороны темнела медленная, почти чёрная вода, в которой отражались первые звёзды и жёлтые окна далёких домов. С другой — тянулся ряд старых складов, гаражей и невысоких жилых домов, их силуэты сливались в единую тёмную массу против багряного неба.
Именно сюда, под предлогом вечерней прогулки, вышли Масато и Хирако. Они шли неспешно, в унисон с несколькими другими редкими прохожими — пожилой парой, выгуливавшей таксу, парнем в наушниках, бежавшим трусцой. Оба были одеты не в школьную форму, а в простую, тёмную повседневную одежду, сливающуюся с сумерками. Хирако шёл, засунув руки в карманы ветровки, его взгляд блуждал по воде, по небу, по силуэтам домов, и на его лице играла лёгкая, беззаботная улыбка. Он что-то рассказывал, жестикулируя свободной рукой.
— …и вот, представляешь, эта рыбина была размером почти с Менос Гранде! Ну, в моих воспоминаниях, по крайней мере. А Роуз кричит: «Это не рыба, это аномалия!» и чуть не уронил свою драгоценную гитару в воду, пытаясь оглушить рыбу аккордом…
Его голос был ровным, спокойным, идеально вписывающимся в мирный вечерний пейзаж. Но каждое его слово, каждый жест был частью камуфляжа. Пока он болтал, его собственное духовное восприятие, не такое острое, как у Масато, но отточенное столетиями опыта, мягко сканировало окружающее пространство, прощупывая его, как пальцами.
Масато шёл рядом, слегка отстав на полшага. Он слушал, изредка кивая, но его внимание было полностью сосредоточено на ином уровне реальности. Его взгляд был расфокусирован, направлен не на воду или дома, а вглубь, в ткань самого пространства. Он не активировал «Глаза Истины» полностью — это было бы подобно включению мощного прожектора в сумерках, — но держал их в состоянии высокой чувствительности, как радар в режиме ожидания.
Променад делал плавный изгиб, огибая полуразрушенный причал, от которого в воду уходили чёрные, скользкие сваи. Воздух здесь пах сильнее — тиной, ржавчиной и чем-то кисловатым, забродившим. Фонари здесь не горели, и тени сгущались. Вечерние прохожие обходили это место стороной.
Именно здесь, в этом локальном кармане тишины и запустения, Масато почувствовал первым.
Это не был резкий всплеск, не крик голодной души, каким обычно заявляли о себе Пустые. Это был диссонанс. Слабое, но отчётливое искажение, будто кто-то провёл грязным пальцем по ещё не просохшей духовной картине мира. Оно исходило не с воды и не из домов, а из узкой щели между двумя сложенными грудами ржавых бочек неподалёку от причала. Искажение имело специфический привкус. Оно было не «живым», не органичным, как у природно эволюционировавшего Пустого. Оно было… металлическим. Резким, химическим, будто склеенным на скорую руку из несоединимых частей. Ощущалось что-то искусственное, наспех сконструированное.
Масато остановился как вкопанный. Его веки дрогнули, и в глубине его серых зрачков вспыхнул и тут же погас слабый оранжевый огонёк, подобный искре. «Что это? Это не случайная эволюция. Нет естественной боли, тоски, хаоса… Здесь только холодная, сконструированная пустота. Это… зонд. След. Работа лаборатории».
Хирако, мгновенно среагировав на изменение в поведении напарника, оборвал свой весёлый рассказ о рыбалке. Его улыбка не исчезла, но стала жесткой, сосредоточенной. Он не оглянулся, не изменил позы, но всё его тело напряглось, готовое к действию.
— Видишь что-то интересное, напарник? — спросил он тихо, голосом, который не нёсся дальше пары метров.