Коуки тихо цокнула языком, словно подтверждая.
Толпа оживилась. На помост вышли капитаны. Их присутствие ощущалось почти физически — даже слабые по реяцу чувствовали, как воздух стал плотнее, тяжелее, как будто на грудь легло невидимое одеяло из силы. Масато попытался не смотреть в их сторону, но глаза всё равно скользнули по белым хаори.
Он заметил знакомое лицо 10-го отряда, чей взгляд был лёгким и уверенным, словно ветер. Заметил капитана 9-го — мрачного и неподвижного, как камень. И — чуть поодаль — женщину с мягкой улыбкой и пронзительными глазами, в которых отражалось небо.
Унохана Ретсу.
Шинджи невольно отвёл взгляд. От её спокойствия становилось не по себе — как от слишком тихой воды, под которой может скрываться бездна.
В этот момент старший преподаватель начал читать имена.
Каждое имя отзывалось в толпе коротким всплеском эмоций. Кто-то радостно выдыхал, услышав «Второй отряд» — честь! Кто-то побледнел при словах «Двенадцатый» — безумие!
Шинджи же тихо молился всем возможным силам:
«Пусть забудут. Пусть пропустят. Пусть моё имя сотрётся из списка. Я буду вести себя тихо, даже мёртвым буду вести себя тихо!»
Но судьба, как обычно, обладала особым чувством юмора.
— Шинджи Масато, — прозвучало над площадью.
Мир будто замер. Потом — синхронный поворот сотен голов.
— Не может быть… — прохрипел он, чувствуя, как Коуки довольно щёлкнула зубами у него над ухом. — Вот почему нельзя надеяться на судьбу! Она издевается. Постоянно.
Он шагнул вперёд.
Шаг был тяжёлым, будто ноги налились свинцом. С каждым новым шагом он ощущал на себе взгляды — тяжёлые, ироничные, презрительные.
«Да, да, я тот самый парень, который в академии случайно поджёг стол в лаборатории. Нет, я не делал это специально. И да, я действительно единственный, кто умудрился получить выговор за неправильную упаковку бинтов на практике по кайдо. Спасибо, что напомнили глазами».
Перед ним стояла Унохана. Её лицо казалось почти нереальным: слишком спокойное, слишком доброжелательное — как лицо врача, привыкшего видеть боль и принимать её как часть работы.
— Шинджи Масато, — произнесла она мягко. — Отныне вы зачислены в состав Четвёртого отряда. Добро пожаловать.
Он моргнул.
— Простите… вы сказали «Четвёртого»?
— Именно.
— Четвёртый, который… перевязывает, лечит, таскает пострадавших и не воюет?
— Да, этот.
— О, нет… — Масато медленно поднял глаза к небу. — Великий Король Душ, это наказание за что? За то, что я однажды заснул на лекции? Или за то, что перепутал зелье антисептика с супом?
Толпа тихо хихикнула. Даже кто-то из капитанов не удержался от улыбки.
Коуки радостно хлопнула лапками, будто поддерживая решение.
— Я шесть лет учился не для того, чтобы перевязывать чьи-то раны, — выдохнул он. — Я… я хотел хотя бы раз в жизни не запачкаться кровью, понимаете?
Унохана посмотрела прямо ему в глаза.
— Тот, кто боится смерти, — сказала она спокойно, — лучше всех понимает ценность жизни.
Его внутренний монолог внезапно оборвался.
Он хотел что-то ответить — что-то колкое, самоуничижительное, но язык словно не послушался. Эти слова застряли в груди и остались там — тихим эхо, которое потом ещё не раз будет звучать в его голове.
— Да, капитан… — прошептал он, кланяясь. — Если уж умирать, то хотя бы в чистоте и порядке.
Толпа снова зашумела, и кто-то из выпускников тихо сказал:
— Подходит. Он же воплощение хаоса. В четвёртом пригодится.
Шинджи поклонился ещё раз — уже всем сразу, на всякий случай — и побрёл прочь с площади, чувствуя, как Коуки держится за его волосы, словно смеясь.
Солнце било в глаза, воздух пах будущим, но для Масато всё это было просто новым уровнем опасности под названием «работа с ранеными».
Он не знал, что впереди ждёт не бой, не кровь и не подвиги, а нечто гораздо сложнее — умение не отворачиваться от жизни, даже когда она умирает у тебя на руках.
Первое, что Масато понял, переступив порог лечебного корпуса Четвёртого отряда, — здесь пахло.
Не плохо, не хорошо — просто пахло. Запах был повсюду: в стенах, в воздухе, в одежде, в дыхании людей. Смесь трав, спирта, старой крови, горячей воды и чего-то ещё… металлического, почти звенящего. Даже воздух здесь дышал как-то по-другому — влажно, плотно, с лёгким привкусом лекарств, будто сама атмосфера пыталась лечить всё живое и неживое, что в неё попадало.