_____________***______________
Ночь в районе старого причала на реке была густой и непроглядной. Уличные фонари здесь горели тускло и редко, оставляя между собой большие карманы почти абсолютной тьмы, нарушаемой лишь тусклым отблеском звёзд на чёрной, маслянистой воде. Воздух пах тиной, ржавчиной и стоячей водой. Тишину нарушали лишь редкие звуки — плеск рыбы, далёкий гул машин с набережной, скрип старых досок под ногами невидимых ночных существ.
То самое место, где днём назад был нейтрализован искусственный Пустой-зонд. На асфальте не осталось и следа пепла, ни намёка на борьбу. Лишь обычная городская грязь, трещины и оброненные кем-то окурок.
И тут, в самой середине этого ничем не примечательного пятачка, воздух содрогнулся.
Это не был звук. Это была вибрация, ощущаемая не ушами, а самой кожей, самой душой. Воздух над асфальтом замерцал, как воздух над раскалённым асфальтом в знойный день. Но вместо тепла от этого мерцания веяло леденящим, абсолютным холодом, высасывающим из пространства самую суть жизни.
На секунду, меньше секунды, в этом мерцании проступил образ. Не существо. Не лицо. Символ. Чёткий, геометричный, выверенный до микрона. Он состоял из переплетающихся кругов и треугольников, лишённых какого-либо намёка на органику, на жизнь. Он светился призрачным, больнично-зелёным светом, который не освещал округу, а, казалось, поглощал свет из неё. В центре символа мерцала крошечная точка, похожая на зрачок всевидящего ока.
Это был отпечаток. Метка.
Затем мерцание прекратилось. Символ растворился, как и появился, не оставив после себя ни запаха, ни изменения температуры, ни малейшего следа в физическом мире. Только ощущение, будто пространство здесь на миг перестало быть собой, став экраном для чужого, холодного сообщения.
Импликация была ясна и безмолвна. Как эхо в пустой комнате после ухода незваного гостя.
Их нейтрализация зонда не прошла незамеченной. За вайзардами, за их тихими патрулями и школьными масками, тоже ведётся наблюдение. Игра в слепую, которую они начали, оказалась игрой в поддавки. Противник уже видел их ход. И оставил свою визитную карточку.
Игра, длившаяся столетиями, с новыми игроками и новыми правилами, начиналась по-настоящему. И тихая, сонная Каракура, со своими школами, реками и крышами, была её новой, ещё не размеченной доской.
Глава 69. Нарастающаяя угроза
Логово вайзардов, спустя сутки после мрачного открытия Масато и тревожной метки на причале, не стало светлее или уютнее. Высокие потолки всё так же терялись в полумраке, пропахшем пылью и старой древесиной. Огромные, запылённые окна пропускали скупой утренний свет, который с трудом пробивался сквозь слой городской мглы, окрашивая всё в оттенки серого и выцветшего охристого. Воздух был неподвижен, тяжёл, словно в нём застыли невысказанные мысли и напряжение после вчерашнего совета.
Масато сидел на своём обычном месте — на краю некоего подобия дивана, сшитого из старых мешков и подушек, — и смотрел в пространство перед собой. Но он не видел голые кирпичные стены или разбросанный по полу тренировочный инвентарь. Его взгляд был направлен внутрь, в тот иной план реальности, который теперь был для него так же ясен, как и физический. Перед его внутренним взором снова и снова возникала карта Каракуры, испещрённая тончайшими, чёрными, пульсирующими шрамами, сходящимися к яркой, треснувшей точке — Ичиго. Он анализировал паттерны, искал закономерности, пытался понять логику того, кто всё это создал. Его поза была неподвижной, но в этой неподвижности чувствовалась стальная пружина, сжатая до предела. Даже его дыхание было настолько тихим и ровным, что казалось, он и не дышит вовсе.
На другом конце помещения, прислонившись к стойке с какими-то непонятными приборами, за ним наблюдал Хирако. Он не подходил, не задавал вопросов. Он просто смотрел, и его обычно насмешливое или беззаботное лицо было сейчас серьёзным и оценивающим. Он видел эту напряжённость, это почти болезненное погружение в анализ угрозы. Видел, как Масато, сам того не замечая, слегка постукивал подушечками пальцев по своему колену — единственный признак внутреннего беспокойства.
«Перегревается, — констатировал про себя Хирако. — Слишком много за раз. Шрамы, Айзен, маяк-Ичиго, давление, метка на причале… Он впитал это всё, как губка, и теперь пытается всё это выжать в логичную схему. Но даже у машин бывает перегруз. А у него внутри и без того не самая простая конструкция».