— Ну, здравствуй, рай для мазохистов, — пробормотал Масато, переступая через порог.
Коуки на плече шумно фыркнула, с интересом оглядывая помещение.
— Не смотри на меня так, — продолжил он, обращаясь к ней. — Я знаю, ты любишь порядок и чистоту. Но это не порядок — это… угроза жизни в стерильной упаковке.
Его встретила девушка с собранными в высокий пучок волосами и усталым, но добрым взглядом. Судя по повязке на рукаве — старший офицер.
— Новенький? — спросила она.
— Да, к сожалению, — честно ответил Масато. — Я Шинджи Масато, и я… эм… не очень хорошо работаю с людьми, особенно если они… кровоточат.
Девушка моргнула.
— Отлично. Значит, будешь помогать в хирургическом крыле.
— Что?
— У нас не хватает рук.
— Может, просто не хватает трупов? Я могу полировать полы, приносить чай, пересчитывать бинты, пересаживать кактусы, но хирургия — это… это же… — он сглотнул, — это же хирургия!
Но никто уже не слушал. Его вежливо, но решительно направили в сторону боксов.
За каждой ширмой слышались стоны, шорохи, булькающие звуки, скрип инструментов. Люди двигались быстро, слаженно, как единый живой организм. Каждый знал своё место. Каждый — кроме него.
— Новенький, подай раствор!
— Какой?
— Любой!
Он метнулся к столу, схватил первое, что увидел, и поспешил обратно.
— Это же спирт! — вскрикнула старшая целительница, когда он чуть не вылил содержимое на открытую рану.
— А разве спирт не очищает?
— Не так!
С этого момента начался его личный ад.
Прошёл день — и Масато понял, что у времени есть странная способность растягиваться в местах, где тебе плохо.
Пять минут казались часом.
Час — вечностью.
К концу смены он перестал чувствовать ноги. Его руки дрожали, бинты падали на пол, склянки норовили разбиться, а Коуки давно уже спряталась под его хаори, спасаясь от бурной жизни.
Он успел сделать примерно всё неправильно, что только можно:
— перепутал бинты для ожогов и порезов;
— нечаянно задел колбу локтем и вызвал мини-взрыв ароматов из сушёной лаванды и спирта;
— случайно применил заклинание очистки к стене, отчего та стала блестеть как зеркало, но зато чуть не обрушилась от перегрузки реяцу.
— Новенький, ты хоть когда-нибудь спал?
— Я пытался, — вздохнул он, устало обтирая пот со лба. — Но каждый раз просыпался, потому что видел бинты даже во сне. Они… обвивают, душат… зовут по имени.
Сослуживцы смеялись. Не зло — скорее с сочувствием.
Четвёртый отряд давно привык к страдальцам, но Масато умудрялся страдать громче всех.
И при этом — как ни странно — не сдавался.
Каждый вечер, когда дежурство заканчивалось, он шёл в кладовую и садился на мешок с травами.
Коуки вытягивалась на его коленях, жмурясь.
Масато смотрел на свои руки — вечно дрожащие, измазанные в йоде и мазях — и думал:
«Почему я вообще здесь? Почему именно я? Из всех талантливых, уверенных, блестящих выпускников выбрали меня — того, кто падает в обморок от запаха крови. Это не шутка судьбы. Это эксперимент».
Он откинул голову к стене.
Воздух пах горечью. Лампы под потолком мигали, роняя на белые простыни пятна света.
Тишина, как бинт, мягко оборачивала мысли.
И вдруг где-то внутри — в самой глубине — проскользнула мысль, которая не давала покоя:
«Может быть, именно потому и выбрали? Потому что я боюсь. Потому что я чувствую».
Он не знал, правда ли это.
Но впервые с начала службы не захотел бежать.
Следующие дни стали для него серией бесконечных уроков на выживание.
Он учился улавливать запах лекарств и по нему определять, не перепутал ли флакон.
Учился различать оттенки боли в голосах пациентов.
Учился смеяться, когда всё катилось к чёрту, потому что плакать не хватало времени.
Иногда, в редкие минуты тишины, он наблюдал за старшими целителями. Они двигались плавно, уверенно, почти танцевали между кроватей, как дирижёры оркестра из боли и надежды.
И в эти мгновения Масато испытывал странное чувство — смесь зависти и трепета.
«Как им удаётся не терять себя среди криков? Они будто видят не кровь, а свет. А я — только ужас».
Но вечером, лежа на койке, он всё равно шептал:
— Завтра будет лучше. Или хуже. Одно из двух.