Это было нечто большее, чем просто констатация факта. Это было признание. Исходящее от самого замкнутого, самого рационального, самого не склонного к сантиментам члена их маленького братства. В словах Хачигена не было лести или преувеличения. Была только холодная, безошибочная оценка, как отчёт о результатах эксперимента.
Масато ничего не ответил. Слова застряли где-то в горле. Он снова отвернулся, глядя на дорожку. Но в его обычно непроницаемом, спокойном взгляде что-то изменилось. Лёд абсолютной отстранённости, скрывавший глубины, слегка растаял по краям. В серой глубине его глаз появилось нечто тёплое. Не яркое, не бурное. А тихое, как тот самый внутренний покой, о котором он говорил. Это было принятие. Не только его группой, но и его собственное — того места, которое он невольно занял среди этих потерянных, сильных, абсурдных душ.
Он не сказал «спасибо». С Хачигеном такие слова были бы излишни, почти бестактны. Он просто слегка кивнул, один раз, коротко. Жест, который говорил: «Я услышал. Я понял».
В этот момент на дорожку, задыхаясь и сияя, ворвалась Маширо. В каждой руке она сжимала по огромному, уже подтаивающему рожку мороженого — один шоколадный, один ванильный.
— Я всё продумала! — объявила она, запыхавшись. — Шоколад — для Хачи, чтобы подсластить его железную логику! Ваниль — для Масато, потому что он спокойный и ванильный! А себе я взяла клубничное! Идите сюда, пока не растаяло!
Она сунула рожки им в руки, не оставляя выбора. Хачиген посмотрел на неожиданный «стратегический запас» в своей руке с тем же выражением, с каким смотрел на гавайскую рубашку, но, кажется, смирился быстрее. Масато принял ванильное мороженое. Холодок от стаканчика проник сквозь тонкую кожу перчаток, которые он так и не снял.
Они сидели на старой скамейке в тихом сквере: огромный, невозмутимый учёный, осторожно облизывающий шоколадное мороженое; гиперактивная девушка, уплетающая своё клубничное с энтузиазмом, достойным более серьёзной добычи; и тихий мужчина в чёрном, медленно пробующий ваниль. Солнце грело, тени удлинялись, мороженое таяло. Никаких шрамов в пространстве, никаких зондов, никаких тревожных меток. Только простая, сладкая, мимолётная передышка, в которой даже признание Хачигена казалось частью этого странного, но обретающего форму мира, который они понемногу начинали называть если не домом, то хотя бы временным пристанищем.
Путь обратно от тихого сквера к логову вёл их через менее ухоженные районы Каракуры — район старых складов, пустырей и узких каналов, по которым когда-то подвозили товары. Солнце окончательно скатилось за крыши, и наступающие сумерки окрасили всё в сизые, свинцовые тона. Уличные фонари здесь зажигались с неохотой, многие были разбиты или просто не работали, оставляя между собой обширные островки почти непроглядной тьмы. Воздух стал прохладным, влажным, пропахшим стоячей водой, ржавым металлом и далёким дымом костра, который кто-то развёл на пустыре.
Атмосфера после мороженого и разговора с Хачигеном была спокойной, почти сонной. Маширо шла впереди, размахивая своим пакетом с носками-единорогами и продолжая нести какой-то бессвязный монолог о том, как её новый робот подружится с медведем и они вместе будут охранять вход в логово от «злых духов и скучных людей». Её голос, звонкий и быстрый, был единственным ярким пятном в сгущающихся сумерках.
Хачиген шагал позади, его тележка на колёсиках мягко постукивала по неровному асфальту. Он не отвечал на поток слов Маширо, но время от времени издавал короткие, нейтральные звуки — «хм», «угу» — что для него было эквивалентом живого участия в беседе.
Масато замыкал шествие. Он нёс самые тяжёлые пакеты, но его шаг был по-прежнему лёгким и беззвучным. Его мысли ещё были частично там, на старой деревянной скамейке, в словах Хачигена. «Стабилизатор». Странное слово для того, кто столько времени считал себя лишь проблемой, грузом, «тенью с виной». Но сказанное таким человеком, как Хачиген… в этом была неопровержимая, почти физическая весомость.