Они вышли на длинный, прямой променад, тянувшийся вдоль заброшенного канала. Вода в нём была чёрной и неподвижной, как растопленный асфальт. На противоположной стороне возвышались тёмные, безглазые силуэты старых фабричных корпусов. Под ногами хрустел битый кирпич и осколки стекла. Единственный работающий фонарь вдалеке отбрасывал на землю жёлтое, болезненное пятно света.
Идиллия, хрупкая и смешная, длилась ровно до того момента, когда они оказались на середине этого пустынного пространства.
Это не был звук. Не вспышка. Не запах.
Это было изменение давления. Не в воздухе, а в самой субстанции реальности. Как если бы гигантский, невидимый колокол, висевший над городом, был тихо, но с чудовищной силой, ударен раз — и звуковая волна, не слышимая уху, прокатилась сквозь всё сущее.
Все трое замерли одновременно. Не по команде. Не потому что увидели угрозу. Они почувствовали её кожей, костями, самой душой. Их тела отреагировали раньше сознания — древним, первобытным инстинктом, знакомым каждому, кто выживал на грани миров.
Маширо обернулась. Её лицо, секунду назад сияющее от глупой радости, преобразилось. Улыбка исчезла, сметённая волной абсолютно иного выражения. Её глаза, обычно широкие и наивные, сузились, стали острыми, как лезвия. Вся её гиперактивная, детская энергия сжалась в плотный, смертоносный комок готовности. Она больше не выглядела ребёнком. Она выглядела бойцом.
Хачиген отпустил ручку своей тележки. Колёсики откатились на сантиметр и замерли. Он не принял боевую стойку, но его обычная, чуть сутулая поза выпрямилась, стала монолитной и собранной. Его руки, только что лежавшие на ручке тележки, теперь висели по бокам, пальцы слегка согнуты. В его глазах, обычно скрытых отблеском стёкол очков, вспыхнул холодный, расчётливый огонь.
Масато просто разжал пальцы. Пакеты с рисом, лапшой, чаем и носками мягко, почти беззвучно шлёпнулись на грязный асфальт у его ног. Он даже не взглянул на них. Всё его внимание было направлено внутрь и вовне одновременно. И тогда, в глубине его зрачков, вспыхнул и загорелся жёстким, неживым пламенем оранжево-золотой свет. «Глаза Истины» активировались не по щелчку, а взрывом, вырвавшимся наружу в ответ на чудовищный внешний стимул. Всё его тело, от кончиков пальцев до корней волос, напряглось, превратившись в сжатую до предела пружину. Исчезла малейшая тень расслабленности. Перед ними стоял не Масато-наблюдатель, не Масато-покупатель. Стояло оружие, приведённое в состояние полной боевой готовности.
Угроза, которую они ощущали, была непохожа ни на что знакомое. Это не был яростный рёв Кенпачи, не безумный голод примитивного Пустого, не холодная расчетливость шинигами-убийцы. Это было нечто принципиально иное.
Они чувствовали рэяцу. Чудовищное. Абсолютно чужеродное. Оно не заполняло пространство — оно разрезало его. Холодное, стерильное, лишённое каких-либо эмоций или намерений, кроме одного — чистого, безразличного присутствия. Оно давило не яростью, а массой. Не гневом, а бесконечным, леденящим безразличием. Как лезвие скальпеля, не дрогнув, разрезающее живую плоть. Оно разрезало самую ткань привычного им духовного мира, внося диссонанс, от которого звенело в ушах и сводило желудок.
Тишина на променаде стала звенящей, тягучей, наполненной этим не звучащим давлением.
— Что это?.. — прошептала Маширо. Её шёпот был лишён всего — игривости, страха, удивления. В нём была только острая, фокусированная констатация. — Это не Пустые… Не такое…
Хачиген медленно, почти механически повернул голову на северо-восток, туда, где за тёмными силуэтами заводов лежали ещё более глухие районы.
— Источник. Северо-восток, — произнёс он своим низким, басовитым голосом, но теперь в нём не было бесстрастности. В нём звучала боевая отчётность, точность под огнём. — Расстояние — менее километра. Точнее определить не могу, сигнал… искажён самой его природой. Мощность… — он сделал микропаузу, редкую для него, — запредельная для любой зафиксированной ранее единичной сущности в этом мире.
Масато не отводил своего пылающего оранжевым взгляда от того же направления. Его «Глаза Истины» видели то, что не могли видеть остальные. Они видели не просто источник. Они видели саму деформацию. В том месте, в километре отсюда, ткань реальности была не просто искажена — она была грубо, хирургически надрезана и растянута. Из разреза сочилось не свет, не тьма, а нечто, от чего его внутреннее, аналитическое «я» содрогнулось. Это был не просто прорыв. Это было вторжение, совершённое с чудовищной, бесчеловечной точностью.