Но хуже всего было другое. На земле, у края разрушений, лежали люди. Трое. Двое мужчин в рабочей одежде, видимо, ремонтников, и женщина с сумкой. Они не были убиты. Они лежали в неестественных, вывернутых позах, без сознания, их лица были бледными, а из носа и ушей сочилась тонкая струйка крови — классический признак духовного шока, удара по душе, которую не готово принять такое давление. Они дышали, но их дыхание было хриплым, прерывистым.
А над всей этой сценой разрушения и страдания, на фоне ржавого каркаса «горки», стояли двое. Две фигуры, от которых исходило то самое чужеродное, режущее реальность давление.
Один был гигантом. Чудовищных размеров, с телосложением, напоминавшим груду мышц, наваленных на костяк мамонта. Его кожа была смуглой, лицо — грубым, с крошечными, свиными глазками, полными немедленной, неинтеллектуальной ярости. Он был одет в что-то белое, похожее на мантию, которая лишь подчёркивала его животную мощь. Он переминался с ноги на ногу, как бык перед атакой, и от его простого присутствия воздух, казалось, густел, становился тяжёлым, как перед грозой.
Второй был его полной противоположностью. Стройный, почти хрупкий на фоне своего компаньона. Не очень высокий, но с неестественно прямой осанкой. Его лицо было бледным и абсолютно безразличным, обрамлённым чёрными, прямыми волосами. Он был облачён в белый, идеально чистый наряд, руки спрятаны в карманах. Его глаза, зелёные и холодные, как два осколка льда, безучастно скользили по разрушениям, по телам людей, а затем остановились на появившихся вайзардах. Они прошлись по Маширо, по Хачигену, и замерли на Масато. Дольше, чем на других. В них не было ни удивления, ни интереса, ни презрения. Только холодный анализ, как у учёного, рассматривающего под микроскопом неожиданно появившийся образец.
Масато, едва коснувшись земли, уже активировал свои «Глаза Истины». Оранжево-золотой огонь в его зрачках пылал, сканируя угрозу. И он сразу всё понял.
«Два источника, — пронеслось в его голове со скоростью мысли. — Совершенно разные. Первый — просто огромная, необузданная масса реяцу. Слепая сила. Примитивная, как шторм или землетрясение. Второй… второй — иной. Холодный. Острый. Сконцентрированный до немыслимой степени. Как лезвие бритвы, заточенное в абсолютном вакууме. В нём нет ничего живого. Он искусственный. Рассчитанный. Это и есть скальпель, разрезающий реальность».
Гигант, заметив их, широко и неприятно ухмыльнулся, обнажив ряд желтоватых зубов.
— Эй, Улькиорра! — рявкнул он своим низким, гулким голосом, похожим на звук обваливающейся скалы. — Смотри-ка, крысы набежали! Маленькие, шустрые! Можно уже драться? А? Я тут заскучал! Одни смертные букашки под ногами!
Он потянулся, и его суставы хрустнули с таким звуком, будто ломались деревянные балки. Его крошечные глазки жадно бегали от одного вайзарда к другому, явно выбирая, кого раздавить первым.
Холодный, тот, кого назвали Улькиорра, даже не повернул головы. Его ледяной взгляд по-прежнему был прикован к Масато, словно тот был самой интересной частью пейзажа.
— Незапланированные переменные, — произнёс он. Его голос был тихим, ровным, лишённым каких-либо интонаций. Он звучал как голос компьютера, зачитывающего отчёт. — Уровень духовного давления… не нулевой. Интересно. В данных Сейрейтея о подобных аномалиях в этом секторе не упоминалось. — Он слегка наклонил голову. — Ямми. Устрани помехи. Собери данные об их сопротивлении.
В его тоне не было приказа. Была констатация. Как если бы он сказал: «Включи свет» или «Вынеси мусор». Он даже не считал их серьёзной угрозой. Помехами. Переменными в уравнении.
У того, кого звали Ямми от этой «команды» лицо расплылось в ещё более широкой, животной ухмылке.
— Ура! — проревел он и сделал шаг вперёд, от которого земля под ним дрогнула.
У Масато не было и секунды на раздумья. Поле боя, состояние противников, раненые гражданские, близость жилых кварталов — всё это сложилось в его голове в единую, мгновенно просчитанную тактическую картину. Он действовал не как боец, а как полевой командир, каковым по сути и был когда-то.