Коуки тихо похрапывала, зажав лапками его палец.
И в этом странном уюте усталости, запаха лекарств и далёких звуков ночных дежурств было что-то… правильное.
Будто всё идёт так, как и должно.
Седьмой день дежурства начался не с обычного запаха трав и спирта — а с крика.
Резкого, хриплого, рвущегося прямо из лёгких.
Масато, дежуривший в коридоре, вздрогнул так, что опрокинул целый поднос с бинтами. Белые ленты разлетелись веером по полу, похожие на вырванные крылья.
— Что… что там происходит? — спросил он, хватаясь за ближайшего целителя.
— Патруль вернулся, — коротко ответили ему. — Засада. Один — тяжёлый. Унохана-тайчо вне стен, нужно стабилизировать до её прибытия. Быстро, к седьмому отсеку!
Тяжёлый.
Это слово пронзило его холодом.
Он хотел сделать шаг — и не смог. Ноги приросли к полу.
«Тяжёлый — значит, умирает. Умирает — значит, я не должен туда идти. Там кровь. Там смерть. Там всё, чего я не выношу…»
Но за спиной уже раздавались команды, стук шагов, звон инструментов. Мир двигался.
И только он — нет.
— Шинджи! — окликнул его кто-то. — Что стоишь? Давай!
Он машинально кивнул. Сделал шаг. Потом ещё.
Коридор казался бесконечным. Пол отражал свет ламп, и этот свет будто ослеплял — стерильный, безжалостный.
Воздух густел с каждым метром, пока не стал вязким, как горячий мёд.
А потом — запах. Резкий, металлический, тёплый. Кровь. Настоящая, тяжёлая, не из учебников.
Масато едва не свернул обратно.
— Я не готов… я не могу… — шептал он, но ноги, словно по инерции, всё равно несли его дальше.
В седьмом отсеке было полутемно.
На одной из коек лежал мужчина — высокий, с обожжённой бронзовой кожей и тёмными волосами, слипшимися от крови. На груди зияла дыра, словно кто-то пробил тело насквозь копьём.
С каждым вдохом он сипел, воздух вырывался из ран, как из порванных мехов.
На лице — смесь боли и упорства. Даже на грани смерти он пытался сжимать рукоять меча.
Вокруг него суетились целители, прикладывали руки, бормотали заклинания. Но ничего не помогало.
Пульс уходил. Дыхание становилось всё тише.
— Давление падает! — крикнула одна.
— Мы теряем его!
Масато застыл у двери, не в силах дышать.
Мир словно сжался до одного звука — удара сердца. Его собственного.
тук… тук… тук…
Каждый удар отдавался в висках.
«Зачем я здесь? Я ведь не целитель, я просто… ошибка распределения. Я не должен видеть такое. Я… боюсь.»
Он сжал кулаки.
И тут — взгляд.
Глаза раненого, мутные, но живые, вдруг встретились с его.
На долю секунды — короткий, почти нечаянный контакт.
Но в нём было всё: страх, отчаяние, просьба, надежда.
«Не дай мне умереть.»
Что-то щёлкнуло внутри.
Масато шагнул вперёд.
— Дайте мне место, — услышал он собственный голос — глухой, низкий, почти чужой.
Целители удивлённо обернулись.
— Ты? Но…
— Просто дайте, — повторил он. — Прошу.
Он сел рядом. Руки дрожали, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу.
Коуки, прижавшись к его плечу, тихо пищала — будто пыталась удержать его от безумия.
Он посмотрел на грудь раненого — в ране тлел слабый свет, похожий на угасающий уголёк. Кровь темнела, пропитывая простыню.
«Сейчас. Или никогда.»
Масато медленно поднял руки над раной.
Мир вокруг исчез.
Осталась только тишина — вязкая, плотная, как вода.
И внутри этой тишины он услышал собственное дыхание.
И шёпот.
Ты ведь не хочешь, чтобы он умер, правда?
Ты ведь боишься смерти? Так спаси от неё кого-то другого.
Он не знал, чей это голос. Может, свой. Может, чужой.
Но в тот момент это не имело значения.
Он закрыл глаза.
И впервые не пытался вспомнить заклинание. Не вспоминал формулы. Не вызывал реяцу.
Он просто почувствовал.
Холод крови. Тепло жизни, ускользающее, как дым.
И в груди — страх, отчаянный, чистый, настоящий.
Из этого страха что-то зажглось.
Мягкое свечение расползлось по его ладоням, голубое, дрожащее, как дыхание под водой.
Воздух наполнился тихим трепетом.
Свет опустился в рану, заполнил её, вытесняя тьму.
Запах крови уступил место запаху свежей росы и горячих трав.
Целители замерли.
Мужчина на койке тихо выдохнул — впервые без хрипа.