— Бакудо № 61: Рикуджокоро! — его голос, впервые за весь бой прозвучавший громко и чётко, разрезал грохот и рёв.
Шесть тонких, но широких лучей ослепительно-жёлтого света, холодных и неумолимых, как лучи прожекторов, вырвались из ничего. Они не атаковали. Они зафиксировали. Три луча вонзились в Ямми спереди, три — сзади, образовав вокруг его огромного тела шестигранную призму из сковывающей энергии. Это была не тюрьма из стали — это была тюрьма из чистой силы, парализующая движение, цепляющаяся за само его чудовищное реяцу.
Ямми, уже начавший падение, вдруг замер, словно попав в смолу. Его мышцы вздулись, пытаясь разорвать невидимые оковы. Бакудо трещало, световые лучи дрожали, на грани распада. Рикуджокоро не могло долго удержать такую мощь. Но ему и не нужно было долго.
Для Масато эта секунда паралича была всем, что ему было нужно. Он отступил на три шага назад, его лицо, обычно бесстрастное, стало сосредоточенным, почти суровым. Он поднял обе руки, ладонями вверх, как бы принимая невидимую тяжесть. И он начал говорить. Не команду. Не короткое название. Полную, древнюю, многословную инкантацию Хадо 90-го уровня. Его голос, низкий и мерный, зазвучал странно в оглушённом боем пространстве, каждое слово падало с весом свинцового шара.
— «Вершина помутнения, просочившаяся наружу…»
Воздух вокруг Ямми сгустился. Пыль начала притягиваться к невидимому центру.
— «…Сосуд, наполненный безумием. Вскипающая, отрицающая, немеющая, мерцающая, сдавливающая дремота…»
Темнота. Не просто отсутствие света. Активная, живая, пожирающая свет темнота начала сочиться из трещин в асфальте, из самого воздуха, сгущаясь вокруг замершего в бешеной борьбе гиганта. Ямми почувствовал это. Его рёв стал не только яростным, но и… тревожным. Он забился в своих оковах с удвоенной силой. Лучи Рикуджокоро затрещали громче.
— «…Стальная ползающая принцесса. Безумная дезинтегрирующая кукла. Объединяйся! Противодействуй! Наполни землю бессилием, которое знаешь лишь ты!»
Последнее слово отзвучало. И тишина, наступившая на долю секунды, была страшнее любого рёва.
Затем темнота сомкнулась. Она не накрыла — она сформировалась. Вокруг Ямми Льярго, прямо в воздухе, вырос идеальный чёрный куб. Он был матовым, не отражающим, не излучающим ничего. Он просто был. Абсолютная тьма, отсекающая всё. Хадо № 90: Курохитсуги. «Чёрный гроб».
Внутри куба началось.
Не было слышно криков. Не было видно вспышек. Но барьер Хачигена вдруг завибрировал, и по его поверхности побежали судорожные, хаотичные волны, будто внутри чёрного куба бушевало что-то, пытавшееся разорвать само пространство. Воздух снаружи куба стал тяжёлым, липким, в нём замерцали странные искривления, будто реальность в этом месте дрожала от боли.
Масато стоял перед чёрным кубом, его руки всё ещё были подняты, дыхание стало чуть более частым. Использование Хадо 90-го уровня с полной инкантацией, даже для него, было серьёзной нагрузкой. Его «Глаза Истины», всё ещё пылающие оранжевым, видели то, что не видели другие. Они видели, как внутри куба, в искажённом пространстве-времени, десятки, сотни копий из сконцентрированного реяцу, острых, как бритвы и тяжёлых, как судьба, пронзали тело титана. Не просто ранили. Они разбирали его чудовищную плоть на части, каждая игла находила слабое место, каждый удар был рассчитан на причинение максимального повреждения духовной структуре.
Длилось это недолго. Может, десять секунд. Но когда чёрный куб с тихим, похожим на шипение звуком начал растворяться, рассеиваясь в виде чёрного пепла, картина внутри заставила Маширо ахнуть, а лицо Хачигена стало ещё суровее.
Ямми Льярго больше не стоял. Он лежал на боку, его огромное тело было исполосовано бесчисленными глубокими, дымящимися ранами. Белая одежда была в клочьях и пропитана тёмной, почти чёрной кровью. Его дыхание было хриплым, прерывистым, пузырясь кровью в разбитом рту. Один глаз был закрыт, из другого сочилась струйка той же тёмной жидкости. Он не был мёртв. Сила его жизнеспособности была чудовищна. Но он был выведен из строя. Тяжело, возможно, надолго. Его сознание, подавленное шоком и болью, отступило. Гигант лежал без движения, лишь время от времени вздрагивая в беспамятстве.
Тишина, воцарившаяся в барьере, была оглушительной. Только тяжёлое дыхание Масато и слабый, клокочущий звук из груди поверженного Ямми нарушали её.