И в самые яростные, самые кровавые моменты этой бойни, в холодных зелёных глазах Улькиорры, наряду с раздражением, начал проступать новый оттенок. Не уважение в человеческом понимании. Признание. Признание того, что перед ним — не образец, не переменная, а сила. Хаотичная, неконтролируемая, но сила, способная бросить вызов его безупречной логике. Их бой перестал быть экспериментом. Он стал… диалогом. Диалогом стали, плоти и абсолютной, первобытной воли к существованию.
Воздух на площади был теперь не воздухом, а раскалённым, вибрирующим бульоном из пыли, духовной энергии, испарений крови и осколков реальности. В эпицентре этого ада два существа, залитые собственными и чужими соками, продолжали своё бесконечное, циклическое самоуничтожение и возрождение. Костяное лезвие Масато-Пустого с оглушительным лязгом встречалось с безупречным клинком-скальпелем Улькиорры. Звук был таким, будто рушатся горы. При каждом столкновении из точек контакта вырывались волны багрово-зелёного света, которые выжигали новые узоры на и без того испещрённом трещинами асфальте.
Масато действовал на чистом инстинкте. Человеческая логика уступила место звериной ярости, но это была ярость умного, расчётливого зверя. Он видел каждый микродвижение Улькиорры, предугадывал удары, находил слабые места в, казалось бы, безупречной обороне. Его регенерация была безумной, но целенаправленной — он жертвовал конечностями, чтобы открыть проход для смертельной атаки по корпусу противника. Его «Глаза Истины», скрытые за маской, но всё ещё работавшие, видели потоки реяцу Улькиорры, пытаясь найти в них изъян, точку перегрузки.
Улькиорра же сражался с холодной, всё нарастающей интенсивностью. Раздражение от неожиданного сопротивления сменилось сосредоточенной, почти интеллектуальной жестокостью. Он изучал не просто движения — он изучал саму природу противника. Каждая его атака была экспериментом: как отреагирует костная ткань на этот угол удара? Как поведёт себя багровое пламя при контакте с его зелёной энергией? Он получал данные с каждой отрубленной конечностью, с каждым нанесённым и залеченным ранением.
Именно в этот момент, когда их дуэт достиг апогея взаимного уничтожения, с края поля боя донёсся новый звук. Не лязг стали, не хруст кости. Глубокий, животный, полный боли и пробуждающейся ярости стон.
Ямми Льярго приходил в себя.
Его исполинское тело, исполосованное ранами от Курохитсуги, дёрнулось. Один свиной глаз открылся, затуманенный болью и бешенством. Его мозг, примитивный и прямолинейный, мгновенно оценил ситуацию: боль, унижение, и рядом — источник этой боли (Масато, занятый боем с Улькиоррой) и… более слабая цель. Его взгляд, мутный от ненависти, упал на Маширо.
Девушка, только что убедившаяся, что Хачиген жив, хоть и обессилен, стояла на коленях рядом с учёным, пытаясь помочь ему подняться. Её ярко-розовая кофта была покрыта пылью и пятнами крови — не её, а от раненых, которых она эвакуировала. Она была близко. Она выглядела уязвимо. Она была идеальным объектом для вымещения всей накопленной злобы.
Ямми не стал кричать. Он собрал остатки сил и, рыча от усилия, рванулся с места. Его движение было неуклюжим, но чудовищно быстрым для его размеров. Гигантская, окровавленная ладонь, размером с автомобильную дверь, нацелилась раздавить хрупкую фигурку, как насекомое.
Маширо, чувствуя смертельную опасность, резко подняла голову. Её глаза расширились. Она попыталась рвануться в сторону, но её вымотанное тело и близость к Хачигену замедляли её. Она не успевала.
Но кто-то успевал.
В самый разгар обмена ударами с Улькиоррой, когда их клинки сцепились в смертельном замке, Масато увидел это. Не глазами. Его «Глаза Истины», работающие на пределе, среди миллионов вариантов развития событий, выделили один, самый яркий, самый ужасный: ладонь-плита, кровь, розовая ткань, хруст. И всплыла память. Не детская. Недавняя. Его собственная мысль, холодная и тяжёлая, как свинец: «Боюсь, что кто-то рядом умрёт из-за меня».
Этот страх, этот ужас, который он носил в себе веками, с детства, с тех самых пор, когда боялся за себя, а потом научился бояться за других… в этот миг он не парализовал. Он взорвался.
Вспышка внутри него была ярче любой вспышки пламени. Это был не просто гнев. Это была холодная, абсолютная, безоговорочная ярость защитника. В его единственном видимом глазу, горящем багровым светом Пустого, вспыхнула и пронзила его оранжево-золотая молния его собственной сущности. Гнев и воля слились воедино.