Гранц жестом показал им следовать за собой вглубь лаборатории, к другой, менее заметной двери в задней стене. Открыв её, он пропустил их вперёд.
Комната, в которую они вошли, резко контрастировала с творческим хаосом лаборатории. Она была небольшой, абсолютно белой — стены, потолок, пол. Ни окон, ни украшений, только несколько встроенных в потолок панелей, дававших ровный, рассеянный свет. Помещение напоминало стерильную операционную или… подвал. Было тихо настолько, что Масато услышал собственное кровообращение в ушах.
В центре этой белой кубической пустоты, прислонившись к стене, стояла ещё одна фигура. Высокий, темнокожий, мощный старик с седыми усами и властным, не терпящим возражений взглядом. Его белая форма Эспады казалась здесь единственным пятном индивидуальности.
— Наконец-то, — прохрипел старик, его голос звучал густо и тяжело, заполняя собой беззвучную комнату. — Тащиться в эту белую коробку ради какого-то щенка…
— Всё в порядке, Барраган-сан, — быстро вставил Гранц, заходя в комнату последним и закрывая за собой дверь с лёгким шипением герметизирующего механизма. — Здесь мы в безопасности. Полная изоляция. Собственная разработка. Стены, пол и потолок поглощают и рассеивают любые попытки прослушивания, даже на уровне вибраций пространства. Сам Айзен-сама не услышит здесь и шёпота.
Масато медленно переводил взгляд с Гина на Гранца, затем на Баррагана. «Безопасная комната. От Айзена. Значит, заговор. В самом сердце его империи. И меня втянули в него».
— Браслет, — Барраган кивнул в сторону руки Масато. — Работает?
— Ах, да! — воскликнул Гранц. — Совершенно верно. Устройство на вашем запястье, Шинджи-сан, не только подавляет ваш духовный сигнал, но и генерирует маскировочное поле, имитирующее фоновое рэяцу низкоуровневого арранкара. Для всех систем слежения Лас Ночеса и для чувств любого, кто не встанет к вам нос к носу, вы — никто. Это единственный способ протащить вас сюда, не подняв тревоги. Айзен-сама не должен знать о вашем присутствии. Пока что.
Гин, всё это время молча наблюдавший, наконец перестал улыбаться. Его лицо стало серьёзным, почти чужим.
— Ну что, Масато-кун, — сказал он тихо. — Добро пожаловать в клуб недовольных. Теперь поговорим.
Тишина в белой комнате была настолько плотной, что казалось, она давит на барабанные перепонки. Масато стоял посреди этого стерильного куба, чувствуя, как каждое слово, произнесённое Гином, вбивает в его сознание гвоздь за гвоздем. Он смотрел на беловолосого шинигами, и его привычная маска насмешливого фанатика начала осыпаться, как старая штукатурка, открывая трещины иного, более глубокого, изъеденного ненавистью вещества.
Гин перестал улыбаться. Его лицо, обычно искажённое гримасой вечного удовольствия, стало гладким и каменным. Он медленно прошёлся по бесшумному полу, его шаги были мягкими, как у кошки.
— Ты думаешь, я стал предателем, когда сбежал в Уэко Мундо? — начал он, и его голос утратил свою певучесть, став низким, почти монотонным. — Нет, Масато-кун. Я предал его гораздо раньше. В тот самый момент, когда понял, что он собой представляет. Просто я выбирал момент для удара. Десятилетиями. Веками.
«Десятилетиями? Но… Гин всегда был рядом с ним. С самого…»
— Я видел его настоящим, — продолжил Гин, глядя куда-то в белую стену, будто проецируя на неё образы прошлого. — Ещё в Сейрейтее. Когда все восхищались «гениальным капитаном 5-го отряда», я видел хищника в белом халате. Он смотрел на всех нас — на капитанов, лейтенантов, на весь Готей — не как на соратников или подчинённых. А как на образцы. На подопытных кроликов в грандиозном эксперименте под названием «мироздание». После истории с Рукией и той девочкой, Хиори… всё стало окончательно ясно. Рядом с Айзеном нельзя быть ни верным союзником, ни открытым врагом. Только маской. Самой удобной, самой нелепой, самой предсказуемой маской. Ею и стал я.
Масато молчал, переваривая сказанное. «Маска. Он жил в роли шута все эти годы?»
— Ты спрашиваешь о мотивации? — Гин наконец посмотрел прямо на Масато, и в его узких глазах вспыхнула холодная, как лезвие бритвы, искра. — Рангику. Мацумото Рангику. Айзен украл у неё часть души. Во время своих первых экспериментов с прототипом Хогёку. Это не абстрактное зло, не философский спор о природе границ. Это конкретная, личная, тихая ненависть. Я не мечтал о справедливости для всех. Я хотел вернуть украденное. И убить того, кто посмел это сделать.