«Время против бессмертия. Распад против застоя. Он не мстит за власть. Он воюет за смысл самого мироздания. Боже…»
— А почему ждал? — Барраган фыркнул, будто отвечая на невысказанный вопрос Масато. — Потому что время всегда на моей стороне. Я думал, он тоже сгниёт. Всё сгнивает. Но эта штука… она защищает его. Она выдёргивает его из потока. Поэтому моё терпение кончилось. Если время не справляется с ересью, король времени вмешается лично.
Наступила пауза. Масато перевёл взгляд с разгневанного Баррагана обратно на Гина. «Два разных мотива. Личная месть и экзистенциальная война. А третий? Улькиорра? Почему он ввязался в это?»
Как будто угадав его мысль, Гин тихо сказал:
— Улькиорра… его мотивы другие. Не ненависть, не жажда власти. Интерес. Чистый, холодный, научный интерес. Вся его жизнь здесь — это исследование одного вопроса: что такое «душа»? Что заставляет слабых существ бороться, жертвовать, верить? Он наблюдал за людьми, за шинигами, за всеми нами. И если он придёт к выводу, что Айзен — существо окончательно пустое, лишённое даже зачатков этого «сердцебиения», тогда он может отвергнуть его. Не из-за предательства. Не из бунта. Из логического несоответствия. Если твой бог эволюции сам не понимает источник силы тех, кого он пытается превзойти, значит, он — ошибка в расчётах. Тупиковая ветвь. И Улькиорра, просто перейдёт к следующей гипотезе. Без пафоса. Без громких слов.
Наступила тяжёлая, налитая смыслом пауза. Только что прозвучавшие слова о холодном, логическом «предательстве» Улькиорры повисли в стерильном воздухе, как кристаллы льда. Масато пытался осмыслить эту чудовищную логику: отвергнуть своего создателя не из ненависти, а потому что он «ошибка в расчётах».
И тут из угла, где он возился с каким-то искрящимся прибором, поднял голову Заельапорро Гранц. Он снял увеличительные очки, протёр их краем халата, и его большой, умный взгляд уставился на собравшихся с выражением человека, которому наконец-то дали слово на скучном собрании.
— Пре-да-тель-ство, — произнёс он, растягивая слово, как будто пробуя его на вкус и находя его безвкусным. — Интересный термин. Подразумевает изначальную верность, которую затем нарушили. Но что, если такой верности не было изначально?
Он отложил прибор в сторону и подошёл ближе, его взъерошенные розовые волосы торчали в разные стороны. В его движениях не было ни злобы Баррагана, ни скрытой боли Гина, ни ледяной отстранённости Улькиорры. Была лишь энергичная, почти детская заинтересованность.
— Я, знаете ли, никогда не «служил» Айзену-саме, — начал он, размахивая руками, как дирижёр, объясняющий сложный пассаж. — Это неверная постановка вопроса. Я использовал его. И использую до сих пор. Он для меня — превосходная, высокобюджетная инфраструктура. Понимаете? Бесперебойные поставки ресурсов: редкие материалы, духовные кристаллы, энергия. Неограниченный, по сути, доступ к… к разнообразному биологическому и духовному материалу для исследований. — Он многозначительно посмотрел на Масато, и в его взгляде вспыхнул искренний, научный восторг. — И, что немаловажно, абсолютная защита от внешнего вмешательства. Никаких проверок из Сейрейтея, никаких комиссий по этике, никаких глупых вопросов вроде «а что это вы делаете, доктор?». Идеальные условия для чистого эксперимента!
«Он… он видит в Айзене не господина, а… спонсора. Человека с большими возможностями. Он считает, что использует его».
— В этом смысле, — продолжал Гранц, потирая подбородок, — я уже давно и постоянно «предаю» всех и вся. Моя лояльность принадлежит Исследованию. Процессу познания. Всё остальное — переменные в уравнении. Айзен — просто наиболее удобная и эффективная переменная на данном этапе.
Гин тихо фыркнул, но не стал перебивать. Барраган смотрел на учёного с откровенным презрением, будто на насекомое, умудрившееся заговорить.
— Почему же я не… «ударил первым», как вы выразились? — Гранц пожал плечами, и его халат скривился на одном плече. — Потому что Айзен-сама — чрезвычайно плохой, ненадёжный объект для вскрытия. Он непредсказуем. Он защищён этим самым Хогьеку, чьи принципы работы до сих пор не до конца ясны даже мне. Он склонен нарушать фундаментальные, проверенные законы реальности своими манипуляциями с пространством и восприятием. Это вносит хаос в чистоту эксперимента. Я не испытываю к нему личной ненависти. И страха — тоже. — Он сделал паузу, подбирая точное слово. — Я нахожу его… неинтересным. Как объект изучения. Он слишком… загрязнён собственной волей. Его данные искажены. А равнодушие учёного к неподходящему образцу, может быть куда опаснее любой ненависти.