Масато сглотнул. Страх, холодный и липкий, сжал его горло. Но где-то глубже, под страхом, копошилось что-то иное — ярость от безысходности, инстинктивное желание выжить любой ценой. Он закрыл глаза на долю секунды.
«Воспари и зажгись… Хоко!»
Голубое пламя, прохладное и живое, вырвалось из его тела, окутав его с головы до ног. На спине выросли огненные крылья, а ноги ниже колен приняли форму когтистых лап феникса. Но сегодня пламя вело себя иначе — оно било тревогу, сжималось от близости Респиры.
— Хорошо, — провозгласил Барраган. — А теперь… шагни вперёд.
— Что? — не поверил своим ушам Масато.
— Ты слышал, щенок. Шагни в зону дыхания. Не всей ногой. Кончиком пальца. Познакомься с законом.
Масато посмотрел на расстилающуюся перед ним тёмную пелену. Край её был уже в метре от него. Он видел, как воздух над ним дрожит от искажения. Медленно, преодолевая паническое сопротивление каждой клетки тела, он вытянул правую руку, обутую в пламя. И опустил кончики огненных когтей в край облака.
Боль была не огненной, не режущей. Она была… полой. Ощущением стремительного, неудержимого распада. Голубое пламя на кончиках когтей не погасло, а словно состарилось, потускнело, стало ломким и безжизненным, а затем рассыпалось серой пылью. И тут же процесс пополз вверх, по огненной «плоти» его шикая. Пламя умирало, теряя силу и цвет, превращаясь в пепел. Боль ударила в саму душу, чувство невероятной, невосполнимой потери.
Масато вскрикнул и рванул руку назад. Процесс остановился лишь в сантиметре от того места, где заканчивалось превращение и начиналась его настоящая плоть. Он стоял, тяжело дыша, глядя на обугленный, иссушенный кончик своего пламенного когтя, который медленно, мучительно медленно, начинал зарастать новым, тусклым сиянием.
— Медленно, — констатировал Барраган. — Слишком медленно. Регенерация феникса сильна, но она реактивна. Она ждёт урона, чтобы его исправить. В моём царстве ждать — значит умереть. Ты должен заставить её работать упреждающе. Чувствовать распад ещё до того, как он коснётся тебя. И лечить не рану, а саму возможность раны.
«Упреждающе… Чувствовать распад… Это невозможно!»
— Снова, — приказал скелет.
И так началось. Минута за минутой, час за часом. Масато заставлял себя снова и снова погружать части своего шикая в смертоносное облако. Каждый раз — мучительная боль распада, каждый раз — отчаянная попытка пламени отстроиться заново. Барраган не двигался с места, лишь изредка выпуская новую порцию Респиры, чтобы поддерживать зону поражения. Он был подобен безжалостному учителю, наблюдающему, как ученик тысячу раз обжигается об одну и ту же раскалённую плиту.
— Твоё пламя — это жизнь, — доносился до Масато его многоголосый шёпот. — Но жизнь, которая боится смерти, — это просто затянувшаяся агония. Перестань бояться. Прими распад как часть процесса. Как стимул. Ты должен не сопротивляться моему дыханию, щенок. Ты должен научиться дышать им и оставаться собой.
В какой-то момент, после очередного болезненного отдергивания, Масато почувствовал не только истощение, но и странное, глухое раздражение внутри. Ту самую тёмную, хищную часть себя, которую он так боялся выпустить. Зверя. Пустого.
«Он прав… Эта осторожность нас убивает. Он не пытается уничтожить нас сразу. Он давит. Медленно. Чтобы сломать. Не дадим ему сделать этого, другой я. Если пламя феникса не справляется… нужно добавить что-то ещё. Что-то… жадное. Что-то, что будет не восстанавливать, а пожирать распад и тут же превращать его в новую плоть».
В следующий раз, когда Масато погрузил руку в Респиру, он не просто активировал пламя феникса. Он попытался призвать ту иную регенерацию — дикую, яростную, паразитическую, которая питалась чужой энергией. Он представил, как голубое пламя приобретает изнанку — тусклый, бирюзовый отсвет хищника. Как перья феникса на краю становятся не просто огнём, а чем-то вязким, живым, готовым впитать в себя смерть и переварить её.
И случилось нечто. Пламя на его кончиках, соприкоснувшись с Респирой, не просто потускнело. Оно затрепетало, закипело. Часть его действительно рассыпалась в прах, но другая часть… втянула в себя тёмные частицы распада, будто поглотила их. На мгновение пламя стало грязно-синим, почти чёрным, и Масато почувствовал приступ тошноты и звериной ярости. Но затем цвет выправился, вернулся к голубому, и регенерация пошла в разы быстрее. Новая огненная плоть нарастила себя не из ничего, а из… переработанной смерти.