Среди этой вязкой, блестящей темноты — мелькали искры духовной энергии, но тусклые, как затухающие звёзды.
— Реяцу… уходит, — прошептал кто-то за спиной.
«Я вижу это. Не говори очевидное.»
Шинджи хотел ответить, но язык не повернулся. Он просто наблюдал, как из-под кожи раненого поднимается легкая дрожь — как будто сама душа человека не желала сдаваться, зацепившись за последние остатки света.
Он глубоко вдохнул.
«Всё, Масато, хватит паниковать. Успокойся. Всё просто: кровь, дыхание, давление, бинты, кайдо. Простая последовательность, ты сто раз это повторял. Только теперь — на живом человеке, который умирает. Ничего особенного, правда?»
Он выдохнул и положил ладони на грудь офицера.
Кожа была ледяной.
Он ощутил, как холод просачивается в пальцы, потом в запястья, поднимается выше, к плечам.
«Он уже наполовину там, — мелькнула мысль.»
— Не смей, — прошептал он, сам не понимая, к кому обращается — к мужчине или к самому себе. — Не смей уходить. Я ещё не закончил.
Вокруг него метались целители, кто-то выкрикивал команды, кто-то уже отворачивался — мол, поздно. Но он не слышал ничего.
Мир превратился в узкую полоску света, где были только его ладони и эта дрожащая грудь под ними.
Он начал шептать формулы кайдо. Голос срывался, слова путались, а дыхание становилось всё тяжелее.
«Не чувствую потока… почему? Почему не идёт?»
Сердце раненого билось еле-еле. Где-то в глубине тела слышалось слабое «тук… тук… тук…» — всё медленнее, как песочные часы, в которых вот-вот закончится последний песок.
Шинджи прикусил губу, до крови.
«Я не дам. Я не позволю ему умереть на моих глазах. Не ещё один…»
В памяти вспыхнуло что-то резкое: белая комната, запах антисептика, чей-то застывший взгляд, шорох простыней — момент, когда он впервые не успел.
Когда руки были чистыми, а человек — уже мёртв.
— Нет, — выдохнул он. — Не повторю.
Он сжал ладони крепче, до боли в суставах.
И в этот миг почувствовал, будто где-то под поверхностью тела больного что-то двинулось — не мышца, не орган, а что-то глубже, духовное. Как будто между ними возникла тонкая нить, из которой пробился слабый, еле заметный импульс.
Реяцу.
Не его. Чужое. Холодное, разрывающееся, угасающее.
«Если я… если я соединю его с моим…»
Мысль родилась сама собой. Без расчёта, без рассудка. Просто отчаянное желание спасти.
Он глубоко вдохнул и позволил своей духовной энергии просочиться в руки.
Обычно кайдо требовало концентрации, формулы, распределения потока — но теперь всё вышло иначе. Энергия вырвалась сама, дикая, неуправляемая, словно давно ждавшая этого момента.
Тело обожгло изнутри. В груди что-то вспыхнуло — не боль, а ощущение, будто кто-то сорвал завесу и впустил в него пламя.
Глаза сами собой закрылись. Мир исчез. Остался только звук биения сердца — его собственного и чужого, сливающихся в одну дрожащую ноту.
И вдруг стало тепло. Это было странное тепло.
Не обычное, не человеческое — иное. Чистое. Тихое.
Он открыл глаза — и увидел.
Из-под его ладоней, между пальцами, медленно просачивался свет. Голубой. Мягкий, как рассвет над водой, как дыхание весны.
Пламя.
Оно не жгло. Оно словно дышало.
Каждая искра его плавно касалась тела раненого, растворяясь в коже, уходя вглубь, туда, где стучало сердце.
Кровь на груди начала испаряться — не мгновенно, но будто таяла. Мышцы медленно срастались, кожа стягивалась, исчезая под прозрачным светом.
Кто-то вскрикнул за спиной:
— Это… это не кайдо! Что он делает?!
— Отойди! — другой голос, нервный, испуганный. — Это опасно!
Но Шинджи не слышал их.
Он весь стал дыханием этого света, чувствуя, как пламя проходит через него, через каждую жилу, каждый нерв.
Боль, страх, отчаяние — всё растворялось в этой голубой тишине.
И впервые за долгое время ему показалось, что он дышит правильно.
— Давай, — прошептал он. — Живи. Просто живи.
В груди раненого что-то дрогнуло.
Слабый удар. Потом ещё один. И ещё.
Медленно, но с каждым разом сильнее.
Пламя гасло, будто выполнив своё предназначение.
На его месте остался лишь лёгкий запах — чистый, свежий, почти водный, словно после дождя.