И он исчез. В вспышке скорости, буквально растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкую рябь в восприятии.
Масато тут же бросился к работе. Он отодвинул от главного стола хлам Гранца, освободив достаточно места. Нашёл складное кресло-трансформер, которое использовал сам Гранц для медицинских осмотров, и разложил его в горизонтальное положение. Подключил ближайшие мониторы жизненных показателей, настроил их на приём данных. Его руки двигались быстро, почти автоматически — навыки полевого медика никуда не делись. Всё это время он бросал взгляды на главный экран.
Рукия на камере по-прежнему лежала неподвижно. Но теперь её неподвижность казалась зловещей. Прошло несколько минут. Масато уже почти закончил подготовку, как вдруг пространство на площади на экране… дрогнуло.
Это было едва уловимо. Словно жаркий воздух над раскалённым песком, но в обратном направлении — не волнами тепла, а лёгким, холодным искажением, как если бы смотрел сквозь неровное стекло. И из этой искажённой тени у основания одной из дальних арок медленно, почти лениво, выплыла новая фигура.
Масато замер, рука застыла на панели управления монитором.
Это был высокий, мощно сложенный арранкар с тёмной, почти чёрной кожей. Его голова была полностью лысой, блестящей под тусклым светом площади. По гребню черепа, от лба к затылку, тянулся ряд острых, костяных шипов, образующих нечто вроде диковинного ирокеза. Большие, полные губы были сжаты в выражении холодного безразличия. Золотисто-жёлтые глаза, смотрели на лежащую Рукию с отстранённым любопытством, как учёный смотрит на умирающее насекомое. В ушах поблёскивали серьги в виде крошечных черепов, а на мощной шее красовалось толстое костяное ожерелье. Его белый камзол был расстёгнут, обнажая мускулистую грудь. На подбородке — три чётких треугольных татуировки, а со лба, прямо над бровями, спускались вниз по четыре тонкие линии с точками на конце, по две с каждой стороны, напоминая перевёрнутые восклицательные знаки.
Септима Эспада. Зоммари Руро.
Он остановился в паре метров от Рукии, его взгляд скользнул с неё на остатки ледяной пыли, бывшей Аарониро. На его лице появилось выражение лёгкого, презрительного сожаления.
— Жалко, — произнёс он. Его голос был низким, бархатистым, но в нём не было ни капли тепла. — Жалкая слабость. Позволить эмоциям, воспоминаниям стать своим оружием… и своим гробом. Аарониро всегда был слаб. Играл в чужие жизни, потому что своей у него не было.
Он перевёл взгляд обратно на Рукию. Она пыталась приподнять голову, увидев нового противника. В её глазах промелькнуло отчаяние. Она знала, что сил не осталось. Даже пальцем пошевелить было пыткой.
— А ты… — Зоммари покачал головой. — Ты и того слабее. Победила ценой всего. Теперь лежишь, как тряпка. Никакой угрозы. Никакого интереса.
Он даже не стал принимать боевую стойку. Просто поднял руку, пальцы сложились в небрежный, почти ленивый жест.
— Утихай, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, певучая интонация. — Брухэрия.
Слово «Брухэрия» прозвучало не как громовая команда, а как тихое, певучее заклинание, произнесённое над колдовским котлом. Воздух вокруг Зоммари сгустился, наполнился тягучей, незримой силой. Его тело не изменило форму радикально, но по нему, словно язвы, открылись глаза. Десятки, если не сотни глаз. Они появлялись на его руках, груди, спине, даже на бёдрах, прикрытых белой тканью камзола. Каждый глаз был золотисто-жёлтым, лишённым зрачка, полным холодного, бездушного внимания. И все они, как один, уставились на лежащую Рукию.
Она попыталась отползти, отшатнуться — любой ценой выйти из поля зрения этих чудовищных органов. Но её тело, обескровленное и измотанное, не слушалось. Она смогла лишь чуть откинуть голову, и её широко открытые, полные ужаса глаза встретились с десятками таких же, но лишённых какой-либо души.
И тогда произошло страшное. Не удар. Не взрыв. Тихий, неумолимый паралич.
Рукия почувствовала, как её собственные мышцы восстают против неё. Словно невидимые, ледяные щупальца обвили каждую конечность, каждую связку. Её пальцы, пытавшиеся сжаться в кулак, застыли. Ноги, собиравшиеся оттолкнуться, стали как каменные. Дыхание, и без того прерывистое, застряло в горле. Она не могла пошевелить даже веком. Она была заперта в собственном теле, как в мраморном саркофаге, сохранив лишь способность видеть, слышать и чувствовать леденящий душу ужас.