— Пробуждение чего?..
— Того, что внутри тебя всегда спало.
Масато судорожно вдохнул. В груди мелькнула искра — едва уловимое тепло, отзывающееся на каждое слово.
Пламя.
Он не понимал, что это значит, но ощущал — это не угроза. Это… присутствие. Тихое, тёплое, древнее, как дыхание весны.
И впервые за долгие годы в нём не было страха.
Только странное, успокаивающее ощущение, будто кто-то положил ладонь на его душу и сказал: «Ты не один».
Позже, когда солнце клонилось к закату и небо стало цвета угля, палатку тихо отдёрнули.
На пороге стояла капитан Унохана.
Её шаги были бесшумны, взгляд — мягок, но в нём всегда таилось что-то большее, чем слова.
Она остановилась рядом с его койкой и какое-то время просто смотрела.
— Масато, — произнесла спокойно. — Ты знаешь, что произошло?
Он хотел ответить, но не смог.
Слова не приходили. Только лёгкое пожатие плечами.
— Я… просто хотел, чтобы он выжил. Всё остальное… случилось само.
Она кивнула, будто именно этого и ждала.
— Сострадание, — сказала она тихо. — Это редкий вид силы. Обычно оно сгорает вместе со страхом. Но у тебя — наоборот. Ты боишься, и потому способен чувствовать чужую боль.
Он отвёл взгляд.
— Страх — это не сила, капитан. Это… проклятие. Оно мешает дышать. Оно заставляет дрожать даже тогда, когда нужно просто… стоять.
Унохана слегка улыбнулась.
— А всё же ты жив, Масато. И не только ты. — Она посмотрела на его руки. — Пламя, что исцеляет, не возникает из холода. Оно рождается там, где страх и сострадание соединяются в одно.
Она отошла, не дожидаясь ответа. Только добавила на выходе, тихо, почти шёпотом:
— Береги это пламя. Когда-нибудь оно потребует имени.
Он остался сидеть в тишине.
Снаружи ветер шевелил занавески, и в просветах мелькали отблески заката — те самые оттенки голубого и золотого, что он помнил из видения.
Коуки взобралась ему на плечо, свернулась клубком.
Масато погладил её по спине и пробормотал, устало, но с улыбкой:
— Если я не умру сегодня… значит, кто-то получил второй шанс.
Он посмотрел на ладони — голубой свет больше не горел, но след тепла всё ещё чувствовался.
И, глядя на это мягкое, почти живое сияние, он понял:
это не конец.
Это начало.
Глава 13. Осознание слабости
Комната была тиха, словно весь мир задержал дыхание.
За окном лениво качались фонари, отбрасывая на стены жидкие отблески света. На столе, среди груды свитков и флаконов с лекарствами, лежал меч — безымянный, гладкий, ещё не пробуждённый. Его клинок казался спящим.
Масато сидел напротив, подперев подбородок рукой.
Он долго смотрел на меч, будто ждал, что тот заговорит первым.
— Ну и что ты молчишь? — пробормотал он наконец. — Говорят, у каждого клинка есть душа. А у тебя, видимо, глухонемая.
Ответом была тишина. Только Коуки, устроившаяся на подоконнике, лениво чавкнула — она нашла засохший фрукт и грызла его с таким видом, будто решала судьбу мира.
Масато провёл пальцем по лезвию. Холодное. Совершенно безразличное.
Он вспомнил недавнюю миссию — кровь, крики, тела. И себя, стоящего в стороне, сжимающего зубы, чтобы не дрожать.
«Я целитель. Я не должен сражаться.»
Эта мысль раньше успокаивала. Теперь — только злила.
— Ложь, — тихо сказал он. — Если я не смогу защитить, то кому нужен мой дар?
В комнате стало ещё тише. Даже Коуки перестала грызть фрукт. Масато откинулся на спинку стула, устало закрыв глаза.
Перед ним вставали образы — тот мальчишка из шестого отряда, что умер на его руках; свет в глазах старшего офицера, погасший прежде, чем Масато успел достать бинты.
Он прижал ладони к лицу.
— Я не боюсь умирать, — солгал он. — Я просто… не хочу видеть, как умирают другие.
Он посмотрел на меч снова.
Тот лежал, словно слушал.
«Если бы я мог… хотя бы немного понять тебя,» — подумал Масато. «Тогда, может быть, я перестал бы чувствовать себя беспомощным.»
Сутки спустя в лазарете царила подозрительная тишина.
Даже обычно болтливые младшие целители куда-то исчезли, а на полках стояли безупречно ровные ряды бутылочек и баночек, будто сама комната решила дать Масато пространство для безумия.