Масато не стал задерживаться. Он взмыл выше, к самому искусственному «небу» Уэко Мундо, неся на руках тело того, кто ещё минуту назад был одним из самых опасных(по его мнению) существ в трёх мирах, а теперь представлял собой лишь разбитый сосуд, из которого утекала жизнь. Его собственное пламя, уже потускневшее от усилий, снова затеплилось вокруг его рук, пытаясь стабилизировать, замедлить утечку, закупорить самую страшную рану хоть на время.
«Держись, — мысленно приказал он безжизненному телу в своих руках. — Держись, чёрт возьми. Мы ещё не закончили.»
А внизу, в море пепла, чудовище, лишённое цели, начало слепо крушить всё вокруг, его рёв эхом разносился по опустевшей, израненной крыше, где лишь пламя да пепел отмечали место, где только что решалась судьба не одного, а двух миров.
Воздух на высоте был ледяным и разреженным, каждый вдох обжигал лёгкие Масато, но он не снижал скорость. Под ним, на крыше, клубилось серое море его пепла, из которого, словно гневный дух бури, доносился непрерывный, низкий рёв. Рёв не победы, а неутолённой ярости, потерявшей свою изначальную цель. Ичиго-Пустой не успокоился. Он не «выключил» свою чудовищную форму после того, как Улькиорра перестал представлять угрозу. Наоборот, он, казалось, стал ещё более опасным. Лишённый конкретного противника, он начал двигаться — не как существо с целью, а как хищник, вышедший из берлоги и ощупывающий пространство вокруг в поисках новой добычи. Его движения были медленными, тяжёлыми, но от этого не менее угрожающими. Он шёл по краю гигантской воронки, его костяные когти скребли по оплавленному камню, оставляя глубокие борозды.
«Он не остановится. Он будет искать дальше. Пока не уничтожит всё, что движется. Пока не найдёт… её.» — мысль Масато была холодной и ясной. Его взгляд метнулся в сторону груды обломков, где всё ещё пряталась Орихимэ со своим раненым другом.
Он приземлился на одном из уцелевших шпилей Лас Ночеса, в сотне метров от основного поля боя. Осторожно опустил тело Улькиорры на холодный камень. Эспада был без сознания, его дыхание — поверхностным и хриплым. Страшная дыра в груди зияла, но тёмная, густая субстанция вокруг краёв уже медленно, мучительно медленно, пыталась стянуться. Его собственная регенерация боролась, но её подавляла отравляющая энергия удара Ичиго.
Масато опустился на колени, его гибридная форма потускнела от источения сил. Но он снова приложил руки к ране. На этот раз его голубое пламя было не яростным, а сосредоточенным, хирургическим. Он не пытался просто залатать дыру. Он выжигал остатки чужеродной, алой энергии, которая, как кислота, разъедала плоть Улькиорры изнутри, препятствуя заживлению. Это была тончайшая, изматывающая работа. Каждая искорка его пламени должна была быть точно направлена. Пот катился у него со лба под костяным клювом, смешиваясь с паром.
Внизу, на крыше, рёв внезапно сменился настороженным рычанием. Ичиго-Пустой остановился. Его пустые глазницы уставились в одну точку — ту самую, где пряталась Орихимэ. Он учуял её. Учуял слабый, но чистый и тёплый сигнал её души среди всеобщего хаоса и разрушения.
Он сделал шаг в её сторону. Затем ещё один. Его движения уже не были нерешительными. В них появилась та же целенаправленная жестокость, с которой он давил Улькиорру.
Из-за обломков показалась рыжая голова. Орихимэ выглянула. Она увидела приближающегося монстра — высокое, костяное существо с дырой в груди, от которого исходила волна чистейшего, леденящего душу зла. Но в её глазах не было того ужаса, который испытывали все остальные. Было что-то другое. Боль. Глубокая, пронзительная боль от того, что она видела.
Она не отпрянула. Не попыталась закрыть Исиду своим телом в последнем жесте защиты. Она вышла из-за укрытия. Её белое платье было в пыли и пятнах крови Исиды. Она стояла, сжав кулаки, её плечи тряслись. Но она подняла голову и посмотрела прямо в пустые глазницы маски.
— Ичиго! — крикнула она. И это был не крик страха. Это был крик отчаяния. Крик человека, который видит, как то, что ему дорого, рушится на его глазах, и он ничего не может сделать. — Ичиго, остановись! Пожалуйста! Это же я! Орихимэ!
Её голос, звонкий и полный слёз, прорезал гул ветра и далёких взрывов. Он достиг монстра. Ичиго-Пустой замедлил шаг. Его голова слегка наклонилась набок, как у пса, услышавшего странный звук. В его движениях не было узнавания. Было лишь смутное, инстинктивное раздражение от этого звука, от этого имени, которое что-то задевало в самых потаённых глубинах его искажённого сознания.