Тишина, наступившая после падения Ичиго, была зыбкой и хрупкой. Её нарушали только прерывистые всхлипы Орихимэ, тяжёлое, хриплое дыхание Улькиорры, стоящего на колене и прижимающего руку к едва затянувшейся ране, и далёкий, приглушённый грохот битв, всё ещё кипевших в нижних этажах Лас Ночеса. Воздух по-прежнему пах озоном, пеплом и кровью, но адское напряжение, сковывавшее всё вокруг, наконец спало.
Масато стоял, ощущая, как его собственная гибридная форма начинает непроизвольно рассыпаться. Пламя феникса на его руках и ногах потухло, оставив после себя лишь лёгкое, тёплое покалывание на коже. Костяные доспехи с треском рассыпались в пыль, а маска-клюв растаяла, как лёд на солнце, обнажив его обычное, усталое лицо с каштановыми волосами, выбившимися из хвоста. Он глубоко вздохнул, впервые за долгое время ощущая вес своего обычного тела, и медленно, почти ритуально, вложил свой дзанпакто, принявший снова форму простой катаны, в ножны на поясе. Звук вхождения клинка в лаковую оправу был тихим, но в этой тишине он прозвучал как точка, поставленная в конце кошмарной главы.
Именно в этот момент, когда его мышцы начали расслабляться, а разум — пытаться осмыслить произошедшее, по его спине пробежала дрожь. Не от холода. Не от усталости. Это было чувство глубокое, инстинктивное, высеченное в его памяти месяцами жестоких тренировок, бессонными ночами в госпитале 4-го отряда и тем особым, леденящим душу спокойствием, которое предвещало бурю. Чувство, которое он научился узнавать безошибочно.
Он медленно, очень медленно обернулся.
Она парила в воздухе метров на двадцать выше разрушенного края крыши. Не на крыльях, как это делал он или Улькиорра. Она стояла, точнее, не стояла, а восседала на спине гигантского существа. Это был не зверь и не демон в обычном понимании. Это был огромный, плоский скат цвета тёмной, влажной плоти, с широкими, плавными крыльями-плавниками, которые мерно взмахивали, создавая почти неслышный шелех. Его тело было гладким, без чешуи, и сквозь полупрозрачную кожу на брюхе угадывалось пульсирующее, розоватое свечение — будто внутри него билось огромное, живое сердце. Голова ската была тупой, с едва заметными щелями вместо глаз, а длинный, тонкий хвост извивался в воздухе, как лента. Это был Минадзуки — дзанпакто Уноханы Рецу в форме шикай. Не грозное оружие разрушения, а живой госпиталь, летающий амбулаторий, чьи внутренности были наполнены целительными кислотами.
А на его спине, в самой середине, прямо у основания хвоста, стояла она сама.
Унохана Рецу. Её длинные, чёрные как смоль волосы были убраны в сложную, но безупречную косу на груди. Белое хаори капитана развевалось на ветру, открывая тёмное кимоно под ним. Её руки были скрещены на груди, а на лице играла та самая, знакомая всем — мягкая, загадочная, почти материнская улыбка. Но её глаза… её глаза были устремлены прямо на Масато. И в них не было ни материнской нежности, ни загадочности. Был холодный, изучающий, пронизывающий насквозь интерес. Тот самый взгляд, который он видел в тренировочных залах, когда она заставляла его умирать и воскресать снова и снова. Взгляд хирурга, оценивающего свой инструмент после сложной операции. И в глубине этого взгляда — тень чего-то более тёмного, более личного.
Воздух вокруг Масато словно сгустился, стал тягучим, как мёд. Его горло пересохло. В голове пронеслась карусель из тысячи мыслей, оправданий, отговорок, которые он мог бы выдать. «Я был похищен. Меня заставили. Я всё время пытался сбежать. Я лечил раненых, чтобы сохранить человечность. Я сражался с монстрами, чтобы защитить невинных. Она поймёт. Она должна понять. Она же мой капитан. Она же… она же знает меня.»
Но слова застряли в горле. Он не мог их выговорить. Потому что он знал её. Знал лучше, чем кто-либо другой в Готей 13. И знал, что эта улыбка и этот взгляд никогда не означали ничего хорошего для того, на кого они были направлены.
Скат-Минадзуки бесшумно опустился чуть ниже, пока его брюхо почти не коснулось оплавленного края воронки. Унохана не слезла с него. Она просто стояла, глядя сверху вниз на всю сцену: на плачущую Орихимэ с без сознания Ичиго, на израненного Улькиорру, холодно наблюдающего за ней, и на самого Масато, застывшего как вкопанный.
— Кажется, я вовремя, — произнесла она. Её голос был таким же, каким Масато помнил — низким, бархатным, полным спокойной, неоспоримой уверенности. Он лился, как тёплое масло, но от него по коже бежали мурашки. — Здесь требуется помощь целителя. И, судя по всему, не одного.