Узкие переулки, кривые лестницы, мостки через канавы — всё промелькнуло перед глазами.
Только когда они оказались на другом конце квартала, он перевёл дух.
— Видишь, Коуки, — выдохнул он, — вот почему я всегда говорю: мудрость — в ногах.
Обезьянка одобрительно пискнула и протянула ему кошелёк.
— Что это? — спросил он, заглянув внутрь. — О, монеты! Настоящие!
Потом посмотрел на неё строго. — Украла?
— Кии!
— Ну… ладно, в конце концов, это же акт кармического возмещения. За моральный ущерб.
К вечеру они добрались до хижины.
Домик был крошечный — из старых досок, крыша покрыта мхом, окна затыкались бумагой.
Но внутри царил особый порядок — тот самый, который может создать только человек, живущий на грани паники и вдохновения.
С полок свисали пучки трав, у окна стояли баночки с засушенными жуками и кристаллами, а в углу лежала гора свитков.
На одном из них крупно было написано: «Опыт № 37: проверить, горит ли вода при достаточном давлении реяцу».
На соседнем — «Не повторять, если хочешь дожить до утра».
Шинджи разулся, снял хаори и, кряхтя, присел к низкому столу.
— День прошёл успешно, — произнёс он торжественно. — Всё живо, всё цело, всё работает.
— Кии!
— Да, и ты тоже не умерла, поздравляю.
Он достал из-за пояса маленький блокнот и начал писать:
> Наблюдение № 54: люди из седьмого квартала агрессивнее, чем из восьмого. Возможно, причина в недостатке сна или избыточном сакэ.
Вывод: ходить через восьмой квартал безопаснее, чем через седьмой, но риск умереть от скуки возрастает на 30 %.
Он хмыкнул и откинулся на спину.
Сквозь трещины в крыше пробивался свет луны.
Ветер трепал бумажные занавески, и весь дом тихо дышал, словно живой.
— Знаешь, Коуки, — тихо сказал он, глядя на пляшущий огонёк лампы, — в этом мире, кажется, слишком много тех, кто хочет быть сильным. А я… я просто хочу быть целым.
Обезьянка спрыгнула со стола и уселась ему на грудь.
В её янтарных глазах на миг отразилось что-то, чего Шинджи не заметил — лёгкий отблеск золотого света.
Он зевнул, потянулся и пробормотал:
— Ну вот… ещё один день прожил. Если я не умру сегодня — это уже успех.
Коуки тихо посапывала.
Ночь густела. Где-то вдали завыли пустые, их голоса отзывались эхом в ветхих стенах.
Но Шинджи не слышал — он уже спал, обняв мешочек с бобами, как величайшее сокровище.
А где-то за пределами Руконгая, в высоте Дворца Душ, на миг дрогнул свет — словно сам Король Душ открыл глаза и посмотрел на мир через золотые зрачки маленького труса.
Глава 2. Фокусник
Утро в Руконгае — особое явление. Оно не приходит торжественно, как в Сейрейтей, где солнце встаёт под звон колоколов и запах чайных листьев.
Здесь оно поднимается медленно, будто тоже не хочет работать.
Из-за кривых крыш тянутся ленивые лучи, освещая облупленные стены, мокрые после ночного дождя доски и пару котов, которые выясняют, кто первый доберётся до свежего мусора за лавкой миссис Ямаде.
На этом фоне, среди полусонного шума, бродит человек, у которого каждый день начинается одинаково — с философского вопроса:
«Как бы сегодня не умереть? Желательно — даже не сильно пострадать».
Это, конечно же, Шинджи Масато — бедняк, колдун-самоучка, мастер великого искусства «притвориться мебелью, пока опасность не уйдёт»
На плече у него сидит Коуки — золотошёрстая обезьянка с глазами цвета янтаря, чьё выражение лица говорит всё:
«Я здесь главный, а ты — просто тот, кто носит еду».
Они идут по узкой улочке, где торговцы уже раскладывают товар, крича наперебой:
— Рыба! Свежая рыба, прямо из соседнего ручья! Почти не тухлая!
— Горячие лепёшки с рисом! Кто опоздает — тому холодная корка!
— Овощи! Прокисшие — бесплатно!
Масато морщится.
— Эти крики — хуже любого хадо. Громче, чем взрыв Сокатсуй, а пользы меньше.
Коуки, не смущаясь, спрыгивает на прилавок, хватает банан (откуда он вообще взялся в Руконгае?) и возвращается обратно, будто это была плановая операция.
— Коуки, верни! Это же кража!
— Ки-ки! — гордо отвечает обезьянка, глядя на него с видом победителя.
— Ну да… и ты права, мы всё равно голодные… — вздыхает он и оборачивается к торговцу: — Мы потом заплатим! Когда-нибудь. Если не умрём раньше.