«Я не шинигами. Я сжёг свою форму и репутацию, спасая вайзардов. Я не вайзард. Я не прошёл их путь до конца, я лишь гость. Я не Пустой. Я не сдался зверю, я подчинил его. Я… что я?» — вопрос висел в пустоте его сознания, но ответа не было. Был лишь факт: он здесь. Он стоит на границе всех трёх миров, принадлежа каждому и ни одному одновременно. Он был инструментом, который заточили для одной цели. Ось Перемен. Точка, вокруг которой должно повернуться всё.
Рядом с ним, так же неподвижно, стоял Улькиорра. Его раны, казалось, полностью зажили. Его белая форма была безупречна. Но в нём изменилось что-то другое. Не сила — она не вернулась к нему, он был слишком измотан, возможно, даже стала меньше после пережитого. Изменилось отношение. Его зелёные глаза, всегда смотревшие на мир с холодным расчётом, теперь были прикованы к далёкой точке на горизонте — той, где заканчивалась пустыня и начиналось нечто иное. В них горел не интерес учёного. Горела цель. Чёткая, неумолимая, лишённая сомнений.
— Данные подтверждены, — произнёс Улькиорра, не глядя на Масато. Его голос был ровным, но в нём слышалась сталь, закалённая в горниле поражения и последующего возрождения. — Айзен-сама и его группа достигли эпицентра в Каракуре. Начинается финальная фаза создания Окэн. Капитаны Готей сконцентрированы там же. Барраган отбыл. Гранц остаётся на точке для наблюдения и дистанционной поддержки. Наша роль начинается сейчас.
Масато медленно опустил руку. Он повернулся к Улькиорре.
— План, — сказал он просто. Не вопрос. Констатация необходимости.
Улькиорра кивнул. Он не стал разводить пространственные объяснения. Он говорил чётко, быстро, как отдаёт приказы компьютер.
— Мы используем Гарганту. Она выведет нас на периферию основного поля боя в Каракуре. Не в эпицентр. Наша цель не Окэн и не Айзен. Наша цель — Гин Ичимару. Он будет рядом с Айзеном, исполняя роль его тени. Наша задача — изолировать его. Создать ситуацию, в которой он сможет нанести свой удар, когда Айзен будет отвлечён на пиковых стадиях ритуала или на финальное противостояние с капитанами. Твоя роль — быть приманкой и щитом. Айзен одержим тобой. Твоё появление, твоя гибридная природа отвлекут его. Ты должен будешь выдержать его внимание, его атаки, достаточно долго. Я обеспечу прикрытие и создам момент для Гина. Всё остальное — на его совести.
Он посмотрел прямо на Масато.
— Есть вопросы?
Масато молчал несколько секунд. План был безумным. Самоубийственным. Но он был также единственным логичным продолжением всего, через что они прошли.
— Нет, — наконец ответил он.
— Тогда идём, — сказал Улькиорра.
Он повернулся и сделал шаг вперёд, к пустой стене шахтного ствола. Пространство перед ним дрогнуло и разверзлось чёрной, пульсирующей щелью — Гаргантой. Не такой грубой и хаотичной, как те, что создавали обычные пустые. Эта была стабильной, контролируемой, словно вырезанной скальпелем.
Улькиорра шагнул внутрь, не оглядываясь. Масато сделал глубокий вдох, в последний раз почувствовав сухой, мёртвый воздух Уэко Мундо. Затем он последовал за ним. В чёрную щель, которая вела не в пустоту, а в самое сердце грядущей бури, где решались судьбы миров и где его, бывшего лейтенанта-целителя, ждала роль живого щита в игре богов и предателей.
_____________***______________
Город Каракура, вернее, то, что от него осталось, лежало под пеленой золотистого, неестественного света. В центре этого ада, на земле, превращённой в стекло и пепел, стоял Сосуке Айзен. Его белая форма была безупречна, если не считать нескольких едва заметных потёртостей. В его руке, спокойно опущенной вдоль тела, догорали последние искры чудовищной духовной мощи, только что выплеснутой наружу. Перед ним, в глубоком, дымящемся кратере, лежало тело Ямамото Генрюусая.
Старый командующий был едва узнаваем. Его могучий торс был покрыт ужасными ожогами и глубокими ранами, его легендарная борода обуглена. Его дзанпакто, Рюджин Джакка, лежал сломанным в нескольких метрах, его пламя давно угасло. Дыхание Ямамото было настолько слабым и прерывистым, что казалось, вот-вот остановится. Он был повержен. Окончательно. Так считали все, кто видел эту сцену — и те немногие оставшиеся капитаны, что ещё держались на ногах по краям поля боя, и сами арранкары Айзена.
Айзен смотрел на своё творение с тем же спокойным, почти академическим интересом, с каким учёный наблюдает за результатом успешного эксперимента.