— Видишь, Ямамото-сан, — произнёс он, и его голос, мягкий и размеренный, странно контрастировал с окружающим хаосом. — Вся твоя мощь, вся твоя ярость, весь твой долгий век служения устаревшим идеалам… всё это оказалось лишь топливом для костра, который я развожу. Ты был символом старого порядка. А порядок, который не может эволюционировать, обречён стать пеплом под ногами идущих вперёд. Я иду вперёд. И ничто, даже легенда о самом сильном шинигами, не остановит меня.
Он повернулся, собираясь отойти, оставив умирающего старика в его кратере. Его взгляд был уже устремлён вдаль, к тому месту, где его подчинённые заканчивали подготовку к созданию Окэн. Дело было сделано.
Именно тогда из-под груды обломков, присыпавших край кратера, что-то шевельнулось. Не тело Ямамото. Нечто иное. Сначала это был лишь слабый, голубоватый отсвет, мерцающий среди чёрного пепла и расплавленного стекла. Затем свет усилился. Он пошёл не откуда-то извне. Он поднялся из самого тела Ямамото. Из его ран, из его обугленной кожи.
Голубое пламя.
Оно было не таким, как яростное, всепожирающее пламя Рюджин Джакки. Оно было тихим, прохладным на вид, почти жидким. Оно не жгло и не разрушало. Оно затягивало. Оно лилось по ранам, как вода, заполняя их, и там, где оно проходило, происходило чудо. Обугленная кожа светлела, трещины сходились без шрамов, сломанные кости с хрустом вставали на место под её напором. Скорость регенерации была невероятной, противоестественной. Это было не просто исцеление. Это было переписывание повреждения, исправление самой реальности на уровне плоти и духа.
Айзен, уже сделавший полшага, замер. Он медленно, очень медленно обернулся. И на его лице, всегда хранившем маску абсолютного спокойствия или снисходительной улыбки, впервые появилось что-то иное. Искреннее, неотфильтрованное удивление. Его глаза, обычно полуприкрытые, широко раскрылись. Он смотрел на голубое пламя, окутавшее тело Ямамото, как биолог смотрел бы на совершенно новый, не подчиняющийся известным законам вид жизни.
— Это… что? — пробормотал он, и в его голосе прозвучала не расчётливая любознательность, а чистое недоумение. — Это не его сила. Это… нечто иное.
Тело Ямамото, поддерживаемое этим пламенем, начало подниматься. Не рывком отчаяния, а медленно, уверенно, как поднимается гора из морской пучины. Его ноги выпрямились. Он встал. Его раны ещё дымились под голубым сиянием, но они были целы. Его глаза, прежде потухшие, снова зажглись знакомым, неукротимым огнём, но теперь в них отражалось не только его собственное пламя, но и мягкий голубой отсвет.
И тогда, позади него, из самого сгустка этого голубого пламени, словно выходя из тени самого исцеления, материализовалась ещё одна фигура.
Масато Шинджи. Его белая форма арранкара была обгорела по краям, местами порвана, будто он прошёл сквозь адский огонь, чтобы добраться сюда. Его каштановые волосы выбились из хвоста и падали на лицо, покрытое сажей и мелкими порезами. Но его глаза… его глаза были устремлены прямо на Айзена. И они горели. Не метафорически. Они излучали комбинированный свет: ярко-золотой, как утроённая мощь его Глаз Истины, и холодный, пронзительный бирюзовый — отсвет силы его феникса, смешанной с чем-то более тёмным, хищным. Этот двойной свет выхватывал из полумрака разрушений каждую деталь, каждый микровыражение на лице Айзена, каждый поток его рэйацу.
Масато не произнёс громкой речи. Не бросил вызов. Он просто, встретившись взглядом с вставшим во весь рост Ямамото, слегка, почти незаметно кивнул. Движение было сдержанным, исполненным глубочайшего уважения, какое только может оказать солдат своему главнокомандующему на поле боя.
— Главнокомандующий, — произнёс он тихо, но его голос, усиленный концентрацией силы, был слышен в звенящей тишине, наступившей после его появления.
Ямамото не обернулся. Он не удивился. Казалось, он знал, кто стоит за его спиной. Знание это было не результатом размышлений, а чем-то более глубоким — инстинктивным признанием родственной души, прошедшей через схожие испытания. Его взгляд, полный старой, как сам мир, ярости, оставался прикованным к Айзену.
— Бывший лейтенант Шинджи, — произнёс Ямамото, и его голос, хриплый от недавней агонии, но снова обретший стальную твёрдость, прокатился по полю боя. В этих словах не было упрёка за дезертирство, за странную форму, за чуждое рэяцу. Было лишь признание факта и принятие помощи. — Твоё исцеление принято. Оно дало мне ещё один шанс. — Он сделал шаг вперёд, и голубое пламя, всё ещё лившееся по его телу, вспыхнуло ярче, смешиваясь с первыми проблесками его собственного, алого огня, снова рождающегося в кулаках. — Теперь — помоги мне сокрушить этого безумца.