И на миг показалось, что под его ладонями меч действительно дышит — слабо, едва ощутимо, но живо.
Ночь в Сейрейтей всегда была особенной.
Когда стихали голоса, когда даже фонари казались уставшими от света, город превращался в хрупкое пространство между сном и явью.
Воздух звенел прозрачностью, и даже ветер шептал медленнее, будто не хотел нарушать покой.
Масато сидел в той же комнате, в той же позе, что и днём.
Только теперь рядом не горели свечи — лишь один фонарь у окна отбрасывал длинные, дрожащие тени на стены.
Коуки спала, свернувшись в пушистый клубок на полке, где обычно стояли травы. Время будто застыло.
Он выдохнул.
— Ещё одна попытка, — сказал он почти шёпотом, будто боялся спугнуть собственное решение. — Если сейчас не получится… значит, завтра попробую снова.
Меч лежал на коленях — тяжёлый, холодный, но уже не совсем чужой.
Масато склонился над ним, прикрыл глаза.
Долгое дыхание. Вдох. Выдох.
В голове звенела пустота — чистая, как лист перед первым штрихом кисти.
Ни мыслей, ни раздражения. Даже страх куда-то ушёл.
«Вот и всё. Просто будь здесь. Просто слушай.»
Прошло, может, десять минут. А может, целая вечность.
Где-то в глубине сознания стало светлее — будто под водой открылось окошко и внутрь проник солнечный луч.
Сначала — тёплое ощущение, как прикосновение к ладони. Потом — лёгкая тяжесть в груди.
И вдруг воздух вокруг изменился.
Он стал плотнее, гуще. Как если бы в комнате разлилась тёплая вода, и каждый вдох давался чуть тяжелее, но приятнее.
Масато моргнул — и понял, что сидит не в лазарете.
Перед ним простиралось бесконечное небо.
Без горизонта, без облаков. Только свет. Голубой, как вода, где отражается солнце.
Он поднялся, не чувствуя пола под ногами. Казалось, он стоит на самом воздухе.
— Что за… сон? — прошептал он.
Голос ответил.
Не громко, не зловеще — просто был.
Где-то над ним, в воздухе, в свете, в дыхании.
— Сон — это тоже форма правды.
Он резко обернулся, но никого не увидел.
Только волны света, переливающиеся над головой.
— Ты зовёшь, но не называешь имя. Ты ищешь силу, но не спрашиваешь, зачем она тебе.
— Кто ты? — Масато инстинктивно поднял меч, хотя не чувствовал веса. — Если это розыгрыш моего подсознания, то предупреждаю — я в нём новичок.
В ответ раздалось тихое эхо, похожее на отголосок смеха.
— Твоё подсознание? Нет. Я — его дыхание.
Свет над ним начал собираться в форму.
Не резкую, не человеческую — скорее, очертание крыльев, сотканных из сияния.
Каждое перо будто светилось изнутри, и даже тень от них казалась светлой.
Масато не двинулся.
Он чувствовал, как по коже пробегают мурашки. Не от страха — от чего-то вроде священного волнения, которое не знает, куда себя деть.
— Ты зовёшь меня, даже не зная, зачем, — сказал голос. — Боишься, но идёшь вперёд. Почему?
Он хотел ответить, но слова застряли. Потом всё же выдохнул:
— Потому что… если я не пойду — останусь никем.
Пауза.
Ветер — или дыхание — прошёл по пространству.
— Никем быть страшнее, чем умереть. Ты понял это.
Он не знал, как реагировать. Всё происходящее казалось одновременно нереальным и самым настоящим.
Он протянул руку к свету — и почувствовал тепло, живое, мягкое.
— Ты ищешь моё имя, — сказал голос. — Но имя — не то, что дают, а то, что находят.
Найди его. Когда ты назовёшь меня, мы станем одним.
Свет дрогнул, будто улыбнулся.
Масато хотел крикнуть, спросить, как найти, где искать — но слова рассыпались, как пепел.
Всё исчезло.
Небо, свет, ощущение — всё растворилось, и он снова сидел в своей комнате.
Меч лежал на коленях, слегка тёплый, будто его только что держали живые руки.
Коуки всё так же спала, но хвост у неё дёрнулся, как будто ей снился кто-то с крыльями.
Масато долго сидел молча.
Потом провёл ладонью по клинку и шепнул:
— Хорошо. Я тебя найду, кто бы ты ни был. Даже если придётся искать в себе самом.
Он улыбнулся. Настояще, без издёвки.
За окном рассвело — и первый луч солнца лёг на рукоять меча, вспыхнув коротким, голубым отблеском.