— Время обеда прошло, — холодно констатировал Айзен. — Теперь — демонстрация.
И он швырнул эту сферу. Не в купол. Не в Ямамото. Прямо в землю у самого края того места, где стоял главнокомандующий. Сфера коснулась грунта — и мир исчез в немом, ослепительном свете. Свет был не просто ярким. Он был окончательным. Он не освещал — он заменял собой реальность, заливая выжженное поле и небо над ним абсолютной, беззвучной белизной. Это была не вспышка, а мгновенная, жестокая фотография конца света.
Потом свет схлопнулся. И звук, которого не было, обрушился на мир. Не грохот, а тяжёлый, густой удар по самой ткани пространства, от которого даже воздух на мгновение стал твёрдым, как стекло. Ударная волна понеслась во все стороны, но ей почти нечего было крушить — всё в радиусе километра уже было превращено в идеально гладкое, дымящееся плато из чёрного стекла.
В эпицентре, где секунду назад сконцентрированная сфера коснулась земли, теперь зияла глубокая воронка. Её края были оплавлены, гладки, а на дне, в раскалённой докрасна яме, клубился ядовитый, разноцветный пар — остатки нестабильной духовной алхимии.
На краю этой воронки, как древний утёс, высилась фигура Ямамото. Его Адское Одеяние дымилось, по его чёрной поверхности пробегали трещины алого света, но оно держалось. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, опираясь на Занка но Тачи, воткнутый в землю перед ним. Он тяжело дышал, и с каждым выдохом из его одеяния вырывались клубы дыма и искр. Он был жив. Почти невредим.
Причина этого висела в воздухе перед ним, между ним и воронкой.
Тэнсэй Хоко— гигантская, сияющая птица из голубого пламени — больше не парил грациозно. Он стоял на земле, опустив крылья, его форма была искажена, а сияние — тусклым и неровным. И не только потому, что он принял на себя основную энергию взрыва. По всему его телу, поверх голубого пламени, наросла броня. Но это была не сталь и не камень. Это были костяные пластины, рогатые наросты, шипы и выступы причудливой, асимметричной формы. Они были цвета слоновой кости, но испещрены сетью тёмных, пульсирующих прожилок, словно по ним текла не кровь, а сама тень. Эта броня была покрыта глубокими трещинами и сколами, из которых сочился дым, и на груди феникса зияла огромная вмятина, где костяные пластины были раздроблены почти в пыль, обнажая клубящееся под ними голубое пламя.
«Костяная броня… Инстинкт Пустого сработал», — пронеслось в сознании Масато, чья воля всё ещё была едина с аватаром. «Она впитала кинетику, духовный удар… но едва выдержала. Ещё один такой удар — и она рассыплется, а за ней и я».
Из-под повреждённой костяной маски, скрывавшей теперь голову феникса, его глаза — два сгустка оранжево-золотого огня — искали Айзена.
Тот стоял в двадцати метрах, по другую сторону воронки. Его белое кимоно было цело, лишь подол слегка опалён. Его лицо было спокойным, аналитичным. Он смотрел не на Ямамото, а на повреждённого феникса. Его взгляд скользнул по костяной броне, по дымящимся трещинам, и в его глазах вспыхнуло холодное понимание.
— Любопытно, — произнёс Айзен, его голос, спокойный и размеренный, странно контрастировал с апокалиптическим пейзажем. — Защитный механизм… но не шинигами. Это что-то иное. Грязное. Первобытное. Так вот как ты выжил в бою с Зараки Кенпачи в Обществе Душ, лейтенант Шинджи. Ты не просто носишь маску. Ты носишь в себе целую экосистему уродства.
Масато не ответил. Аватар феникса выпрямился, костяные пластины на его спине с хрустом встали на место. Он издал низкий, гортанный звук, больше похожий на рычание, чем на птичий клич.
— Ты, — продолжил Айзен, медленно начиная складывать пальцы в знакомую, сложную мудру, — превратился из незначительной помехи в главный раздражающий фактор. Целитель. Восстановитель. Ты нарушаешь баланс эксперимента. Ты даёшь этому старому пню надежду, что он сможет продержаться ещё один раунд. Этого я допустить не могу.
Ямамото, отдышавшись, поднял голову. Его голос прозвучал хрипло, но не сломлено:
— Твои слова — лишь фон для твоего страха, Айзен. Ты боишься, что даже твои расчёты не учитывают силу, рождённую не из холодного разума, а из долга.
— Страх? — Айзен почти улыбнулся, не отрывая пальцев от формирования мудры. — Нет, Ямамото-сан. Это рациональное упреждение. Сорняк нужно вырвать с корнем, пока он не опутал весь сад.