Она пронзила первого дракона насквозь, даже не замедлившись. Чудовище из энергии не взорвалось. Оно просто… перестало быть. Его форма рассыпалась, как рисунок на песке, смытый невидимой волной. Поглощённая им энергия скелетов высвободилась в виде короткой, беззвучной вспышки и рассеялась.
Второй дракон, летевший следом, не успел среагировать. Луч, чуть рассеявшись после первого «убийства», всё ещё нёс в себе достаточную силу. Он врезался в грудь второго чудовища. Дракон завизжал — высоко, пронзительно, звуком рвущейся материи. Его тело начало распадаться с точки удара, разбегаясь чёрно-фиолетовыми клочьями. Но оно не исчезло полностью сразу. Оно, агонизируя, из последних сил рвануло в сторону чёрного куба, за которым скрывался Айзен, словно ища защиты у своего создателя.
Ямамото, видя, что одна угроза нейтрализована, а вторая доживает последние секунды, повернулся к чёрному кубу. Его глаза горели решимостью. Теперь он мог сосредоточиться на освобождении Масато.
Но внутри Курохитсуги уже происходило своё, тихое противостояние.
Тишина внутри Чёрного Гроба была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией — густой, давящей, впитывающей в себя даже мысленный шепот. Сотни багровых копий, растущих из чёрных стен, уже находились в сантиметрах от костяных пластин феникса. Масато чувствовал, как холодная, разъедающая пустота исходит от них, заставляя голубое пламя под его бронёй мерцать неровно, словно свеча на сквозняке.
«Не сдвинуться. Не увернуться. Пространство спрессовано. Эта клетка не для тела — для духа», — анализировал он, заставляя аватар сжиматься ещё больше, пытаясь найти слабое место в геометрии надвигающейся смерти.
И тогда из глубины, из того тёмного уголка сознания, который он старательно запирал, послышался голос. Не его. Чужой. Скрипучий, полный презрения и дикой, необузданной ярости.
— Слабак.
Мысль пронзила сознание Масато как обломок кости. Она была грубой, примитивной и невыносимо правдивой.
— Ты сжимаешься. Прячешься. Ждёшь, когда старик придёт тебя выковыривать. Ты даже умереть как воин не можешь.
«Молчи», — мысленно рявкнул Масато, пытаясь сосредоточиться на поиске выхода. Но голос Пустого был уже здесь, внутри общего пространства их слившегося сознания в этой духовной темнице.
— Он хочет растворить нас. Превратить в ничто. В чистый, бесполезный пепел. Ты позволишь? — голос звучал ближе, навязчивее. Твоё пламя — оно мягкое. Оно для латания дыр. Для того, чтобы гладить по головке. У меня есть огонь другого сорта. Огонь, который сначала сжигает клетку, а потом думает, что в ней было.
Костяная броня на аватаре феникса внезапно затрещала. Не от давления копий, а изнутри. Тёмные прожилки на пластинах вспыхнули алым, болезненным светом. Контроль над левой «рукой» аватара — лапой, покрытой костяными шипами, — внезапно уплыл. Лапа дёрнулась сама по себе, с силой ударив по одному из приближающихся копий. Кость встретилась с духовным остриём. Раздался не звон, а противный хруст, и кончик копья раскололся, но сама костяная пластина покрылась сетью чёрных трещин.
— Видишь? — прошипел голос. — Он боится грубой силы. Боится того, что нельзя контролировать расчётами. Дай мне управление. Всего на миг.
«Нет. Ты уничтожишь всё. Ты…»
— Я уничтожу КЛЕТКУ! — рёв в его сознании заглушил все остальные мысли. — Ты хочешь жить или хочешь остаться чистеньким? Выбирай!
Остриё одного из копий, наконец, коснулось брони на груди феникса. Не проткнуло, а начало впиваться, с противным шипением растворяя кость и заставляя голубое пламя под ней брызгать искрами. Боль была не физической. Это было чувство разложения, стирания самой сути.
И в этот миг Масато отступил. Не из страха. Из отчаяния и холодного расчёта. «Прав. Он прав. Изящество здесь не сработает. Нужен хаос».
Он ослабил хватку. Всего на долю секунды. Но этого было достаточно.
Контроль над аватаром перехватила чужая, хищная воля. Глаза феникса, прежде оранжево-золотые, вспыхнули ядовито-алым. Вся костяная броня, покрывавшая его тело, вздыбилась. Пластины приподнялись, как шерсть на загнанном звере, а из стыков между ними повалил густой, чёрный дым. Аватар издал звук, который уже никак нельзя было назвать птичьим, — низкое, гортанное рычание, полное нечеловеческой ненависти.