Оно прошло сквозь Айзена.
Не было звука разрезаемой плоти. Был резкий, сухой звук, похожий на то, как раскалённый нож разрезает воск. Белое одеяние в области диагонального разреза на мгновение почернело, затем рассыпалось в пепел. Тело Айзена по линии удара на миг стало прозрачным, и стало видно, как внутренности, кости, всё — мгновенно превращается в уголь, а затем в ничто под воздействием абсолютного жара.
Верхняя часть туловища Айзена медленно, почти грациозно, съехала с нижней и рухнула на чёрное стекло земли с глухим стуком. Нижняя часть ещё секунду постояла, прежде чем также обрушилась. От тела не осталось ничего, кроме двух обугленных, дымящихся половин, лежащих в небольшой лужице расплавленного песка.
Ямамото тяжело дышал, опустив свой дымящийся меч. Пар валил от его тела клубами. Он смотрел на то, что осталось от его бывшего капитана. В его глазах не было триумфа. Была лишь пустота усталости и холодное удовлетворение от выполненного долга.
— Всё кончено, Айзен, — прохрипел он, больше себе, чем кому-либо ещё.
Он повернулся спиной к дымящимся останкам. Его взгляд устремился туда, где на земле всё ещё клубилась груда обломков, и слабые голубые вспышки становились всё реже. Масато. Ему нужно было помочь. Сейчас. Пока ещё не поздно.
Он сделал шаг в ту сторону. И остановился.
Потому что сзади, оттуда, где лежали обугленные половинки Айзена, на него обрушилось духовное давление. Но не то, которое он чувствовал до сих пор — холодное, расчётливое, всепроникающее. Это было нечто иное.
Оно было… плотным. Невероятно плотным. Как будто само пространство за его спиной сжалось в точку бесконечно малого размера и бесконечно большой массы. Оно не жарило, как его собственное пламя. Оно давило. Давило на разум, на душу, на саму волю к существованию. Это было давление чистого, безраздельного господства.
Ямамото медленно, с трудом поворачивая голову, словно против невидимой вязкой массы, оглянулся через плечо.
Там, где секунду назад лежали останки, теперь висело в воздухе нечто. Не тело. Сгусток. Сгусток переливающейся, неестественной материи. Он был размером с человека, но форма его постоянно менялась, пульсировала. То это была грубо вылепленная человеческая фигура, то — клубок щупалец, то — идеальная сфера. Цвета на его поверхности играли и перетекали — от цвета вороновой стали до ядовито-розового, от угольно-чёрного до мерцающего перламутрового. В самом центре этого сгустка, словно пульсирующее сердце, виднелся маленький, кристаллический осколок, излучавший тусклый, многоцветный свет — Хогёку.
И из этого сгустка исходил голос. Голос Айзена, но искажённый, наложенный на себя, будто говорили десятки существ одновременно. В нём не было ни боли, ни злости. Было лишь всепоглощающее, безразличное любопытство.
— Кончено, Ямамото-сан? — проскрежетал тот голос. — Как наивно. Это… только начало нового уравнения.
_____________***______________
Смертельная схватка на земле подходила к концу с тихим, шипящим хрипом. Дракон, обвившийся вокруг аватара феникса, уже не пытался поглотить его. Его форма стала нестабильной, расплывчатой, как клякса чернил в воде. Голубое пламя Масато, слабое и прерывистое, всё же делало своё дело — оно не горело, а разъедало чужеродную энергию изнутри, медленно растворяя структуру дракона.
«Ещё… немного…» — мысль Масато была обрывком, едва удерживаемым на грани потери сознания. Аватар был почти уничтожен. Огненное тело просвечивало, сквозь него были видны искажённые очертания ландшафта. Костяной брони не осталось — только дымящиеся шрамы. Но он держался. Он вцепился «когтями» — вернее, тем, что от них осталось, — в туманное тело дракона и сжимал.
Последним усилием воли Масато заставил пламя феникса вспыхнуть в последний раз. Не ярко. Короткой, резкой вспышкой, сконцентрированной в точке, где должна была быть голова дракона. Раздался звук, похожий на лопнувший пузырь, наполненный песком. Духовная ткань дракона порвалась. Его остатки разлетелись в виде холодных, фиолетовых искр, которые тут же погасли в раскалённом воздухе.
Аватар феникса, более не сдерживаемый, рухнул на спину. Его форма быстро таяла, испаряясь, как лёд на раскалённой плите. Через секунду от гигантской птицы из пламени не осталось ничего, кроме потухающего голубого сияния, клубящегося над землёй. В центре этого сияния, на обугленном стекле, лежал Масато Шинджи в своей обычной, человеческой форме. Его одежда была обгорелой и разорванной, тело покрыто ожогами и глубокими, дымящимися царапинами. Он лежал на боку, судорожно хватая ртом воздух, который обжигал лёгкие. Его глаза, обычные серые, тупо смотрели в пепельное небо.