Это был Айзен. Но не тот Айзен, которого знал Масато. Это было воплощение идеи, лишённое всего человеческого, кроме формы. Существо, вылупившееся из кокона эволюции.
Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел на Масато своими фиолетовыми глазницами. Взгляд был пустым, аналитичным, изучающим, как учёный смотрит на редкий, но опасный образец под стеклом.
Потом он взмахнул своей белой катаной. Движение было не быстрым. Оно было… неизбежным. Как движение лезвия гильотины.
Масато попытался отпрыгнуть. Его ноги, избитые и почти не слушающиеся, дрогнули. Он откатился в сторону, но недалеко. Волна духовного давления, исходящая от взмаха, ударила в него, как физическая стена. Она подхватила его и швырнула назад, как тряпичную куклу.
Он пролетел через всё выжженное плато, над трещинами и оплавленными воронками, и врезался в то, что осталось от одного из полуразрушенных зданий на окраине зоны боя. Стена, и без того треснувшая и обугленная, не выдержала. Кирпичи, бетон, арматура — всё сложилось под ударом его тела, поглотив его в облако пыли и обломков с оглушительным грохотом. Облако медленно поднялось в раскалённый воздух, и наступила тишина.
Айзен медленно опустил свой белый клинок. Он сделал шаг по направлению к груде обломков, намереваясь закончить начатое.
И тогда пространство рядом с ним исказилось.
Исказилось двумя разными способами.
Справа от него воздух потемнел, загустел и начал сыпаться. Не пеплом, а чем-то более существенным — крошечными, чёрными частичками, похожими на песок времени. Из этого облака праха и тьмы поднялась фигура. Гигантская, величественная, ужасающая. Скелет. Но не хрупкий, как те, что вызывал Ямамото. Могучий, царственный скелет в плаще, с огромной костяной короной на черепе. В одной руке он сжимал массивный топор на цепи, в другой — ничего, только костяные фаланги, от которых исходила та же тёмная, сыплющаяся аура. Пустые глазницы горели алым, неумолимым огнём. Это был Барраган Луизенбарн в своей истинной, окончательной форме — Арроганте, Великий Император Черепов. От него веяло древностью, тленом и абсолютной, безраздельной властью над концом всего сущего.
Слева от Айзена воздух не потемнел, а… застыл. Он стал чистым, холодным, безвибрационным. И из этой тишины материализовался Улькиорра Сифер. Он не преобразился. Он выглядел так же, как всегда: белоый костюм, чёрные волосы, бесстрастное лицо, зелёные глаза, лишённые эмоций. Но само его присутствие теперь было подобно лезвию бритвы, приложенному к горлу реальности. Он стоял, спокойно наблюдая, одна рука лежала на рукояти своего меча.
Айзен остановился. Его фигура, лишённая лица, тем не менее, выразила некое подобие реакции. Он медленно повернул голову сначала к Баррагану, потом к Улькиорре. Фиолетовые глазницы замерцали.
— Так вот где вы были, — прозвучал его голос, всё тот же многоголосый, но теперь в нём отчётливо слышались нотки… удовлетворения. Как у учёного, чей эксперимент дал именно тот побочный эффект, который он предсказывал. — Явление внутреннего распада. Предсказуемо. Система, достигшая пика сложности, неизбежно порождает в себе элементы самоуничтожения. Вы — эти элементы. Вы — подтверждение моей теории.
Барраган ответил не словами. Он ответил действием. Его челюстная кость раздвинулась, и из пустой грудной клетки, из самой сути его существа, вырвалось облако. Но не дыма. Тёмной, почти чёрной, тягучей субстанции, которая не падала, а расползалась по воздуху с ужасающей скоростью. Это было Респира — Дыхание Смерти. Оно не горело, не резало. Оно просто… старило. Воздух, через который оно проходило, становился тяжелее, застывал. Частицы пепла на земле, попав под его лёгкое касание, мгновенно рассыпались в ещё более мелкую пыль, а затем и та исчезала. Камень, сталь, сама духовная ткань пространства — всё начинало стремительно распадаться, ветшать, превращаться в ничто под неумолимым напором ускоренного времени. Барраган направил эту волну высочайшей концентрации прямо на Айзена. Он не целился в какую-то точку. Он накрывал площадь, зону, где время текло со скоростью тысячелетий в секунду.