— Потому что, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было отчётливо слышно в воцарившейся тишине, — теперь мне нечего беречь. И некому мешать.
Глава 81. Вторая фаза: Пылающее проклятие
Тишина, наступившая после исчезновения Баррагана, была звенящей. Она не была мирной — она была тяжёлой, густой, как воздух перед разрядом молнии. Опустошённое плато, покрытое чёрным стеклом и пылью, казалось, замерло в ожидании последнего акта. Единственным звуком был лёгкий, шипящий шелест — это Айзен медленно, почти невесомо ступал по спекшемуся грунту, приближаясь к Масато. Его белое одеяние мягко колыхалось, не касаясь земли, а фиолетовые глазницы были прикованы к человеку, который, казалось, был на грани падения.
— Один, — повторил Айзен, его многоголосый шёпот вибрировал в воздухе. — Расходный материал, принявший свою судьбу. Это логично. Эволюция требует жертв. Ты — та жертва, которую приносят, чтобы сохранить более ценную информацию. Интересно, чувствуешь ли ты горечь? Или в тебе достаточно шинигами, чтобы ощущать ложное благородство в этом жесте?
Масато не отвечал. Он тяжело дышал, его плечи поднимались и опускались с усилием. Он стоял, опираясь спиной на груду обломков, которая когда-то была стеной. Его рука, поднятая для формирования мудры, дрожала от напряжения. Но пальцы продолжали медленно, с чудовищным упорством складываться в немыслимо сложные позиции. Это был не просто жест. Каждый изгиб сустава, каждое касание подушечки пальца к ладони требовало концентрации духовной энергии на грани разрыва собственной души.
«Не сейчас… Ещё не это… Сначала нужно… дать ему увидеть. Нужно объяснить. Чтобы он понял, на что подписался», — пронеслось в сознании Масато, пронизанное болью и странной, ледяной ясностью.
Он опустил руку. Не потому что сдался. Потому что изменил план. Пальцы разжались, и мудра распалась. Вместо этого он медленно, с хрустом в каждом суставе, выпрямился, оторвавшись от поддержки стены. Он стоял теперь самостоятельно, шатаясь, но прямо.
— Ты ошибаешься, Айзен, — сказал Масато, и его голос, тихий и хриплый, приобрёл странную металлическую окраску. — Я не жертва. И я не один.
Он посмотрел на свои руки — окровавленные, обожжённые. Потом поднял взгляд, встретившись с фиолетовыми огнями.
— Феникс… тот величественный аватар… это был лишь салют. Парадная форма. То, что показывают зрителям, когда хотят поразить их красотой возрождения.
Айзен остановился в нескольких шагах. Его голова слегка склонилась набок, выражая научный интерес.
— Продолжай.
— Мой банкай, «Тэнсэй Хоко», имеет две фазы, — объяснял Масато, и с каждым словом его дыхание становилось ровнее, а голос — твёрже. Вокруг него, от его избитого тела, начал подниматься лёгкий, почти невидимый жар. Воздух заколебался. — Первая — это аватар. Внешняя оболочка. Сила шинигами, оформленная в знакомом, почти мифическом образе. Её можно уничтожить. Ты это видел.
— Я видел, как она развалилась под грузом моего дракона, — согласился Айзен. — Хрупкая конструкция.
— Хрупкая, — кивнул Масато. И на его губах, впервые за этот бой, дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Но это была не улыбка радости. Это был оскал. — Потому что это была лишь бутафория. Каркас. Первая фаза нужна для одного: чтобы её уничтожили. Чтобы сломали внешнюю форму. Чтобы выпустили наружу то, что спрятано внутри.
Жар вокруг Масато усилился. Теперь это было не искажение воздуха — это было свечение. Сначала слабое, багровое, пробивающееся сквозь разорванную ткань его одежды, сквозь ссадины на коже. Потом ярче. Цвет сменился с багрового на густой, тёмно-алый, как запёкшаяся кровь при свете костра.
— Шинигами во мне любит порядок, исцеление, возрождение в прежней форме, — говорил Масато, и его глаза начали меняться. Серый цвет радужек стал мутнеть, вытесняемый наступающим изнутри золотым сиянием, которое быстро наливалось алым огнём. — Но есть во мне и кое-что другое. То, что ты так без церемонно назвал уродством. Экосистемой. Пустой. Твоё собственное творение. И он… он не любит красивых форм. Он любит выживать. Любой ценой.
Алый свет вспыхнул, окутав его с головы до ног. Это было не голубое, необжигающее пламя феникса. Это было что-то плотное, вязкое, словно жидкий металл, смешанный с плазмой. Оно облепило его тело, формируя новый контур. Послышался треск — не костный, а похожий на звук ломающегося стекла и рвущейся кожи одновременно.