Айзен отступал. Не потому что был слабее. Потому что перестраивал тактику. Его белый клинок парировал, отбивал, наносил быстрые, точные удары, которые на миг рассекали плазму, но не могли дотянуться до ядра. Его фиолетовые глазницы безостановочно сканировали, анализировали потоки энергии, искали закономерность, слабое место, точку концентрации.
— Твоя сила возросла, — отметил он, отбивая очередной коготь, который чуть не снёс ему голову. — Но контроль хромает. Ты разрываешься между двумя волями. Между желанием уничтожить и остаточной потребностью защитить. Это создаёт задержку. Микроскопическую. Но её достаточно.
Он внезапно исчез, использовав своё немыслимое перемещение, и появился сбоку. Его белый клинок не стал рубить. Он нанёс укол. Точечный, сконцентрированный, в ту точку на торсе Масато, где пульсация алой энергии была наиболее интенсивной — предположительное расположение духовного давления.
Клинок вошёл в плазму. И на этот раз он встретил сопротивление. Не твёрдое, а вязкое, как смола. Кончик белого лезвия на дюйм погрузился в алую массу и остановился. Из точки прокола по клинку поползли трещины, и сам материал начал темнеть, словно ржавея на глазах.
Масато повернул к нему своё полумасочное лицо. Ало-золотые глаза горели ледяным торжеством.
— Ты нашёл не ядро, Айзен. Ты нашёл мою решимость. И она разъедает твои игрушки.
Он с силой рванулся назад, и клинок Айзена, застрявший в его «плоти», с громким хрустом лопнул пополам.
Хруст ломающегося клинка прозвучал не как звон металла, а как треск ломающегося фарфора или застывшего сахара. Верхняя половина белой катаны Айзена, отлетев, описала в воздухе дугу и, прежде чем упасть на чёрное стекло земли, рассыпалась на сотни мелких, светящихся осколков, которые тут же потухли, как угольки.
Масато, выдернув из своей плазменной плоти оставшийся обломок, швырнул его в сторону. Обломок, шипя, вонзился в землю и начал медленно тонуть в расплавленном грунте. Между двумя противниками на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь низким, похожим на рокот пламени гудением, исходящим от алой фигуры Масато.
Айзен посмотрел на свою пустую руку, где секунду назад был клинок. Потом поднял взгляд. Фиолетовые огни в его глазницах не выразили ни злости, ни удивления. Они просто стали ярче, интенсивнее, как будто увеличилось разрешение сенсоров.
— Разрушение инструмента не равно поражению мастера, — произнёс он своим многоголосым шёпотом. — Инструмент можно воссоздать. Материя подчинена воле. Особенно здесь. Особенно сейчас.
Он сжал пустую ладонь. Воздух вокруг неё затрепетал, и из ничего, из самой пустоты, начала вытягиваться новая субстанция. Сначала как туман, потом плотнее, формируя рукоять, гарду, лезвие. За секунду в его руке снова был белый клинок, идентичный предыдущему, без единой царапины.
— Но твоя эволюция, гибрид, действительно представляет интерес, — продолжил Айзен, делая лёгкое круговое движение новым клинком, который разрезал воздух с тихим свистом. — Ты отказался от формы в пользу текучести. От защиты в пользу неуязвимости другого рода. Это шаг вперёд от примитивной биологии шинигами. Шаг… к чему-то более универсальному. Жаль, что этот шаг сопровождается таким шумом и беспорядком.
Масато не стал отвечать словами. Его ало-золотые глаза сузились. «Болтовня. Он тянет время. Анализирует. Ищет шаблон. Не дам ему того, что он хочет».
Алая фигура дрогнула и рванулась вперёд. Но это не был рывок в обычном смысле. Его тело, состоящее из сгущённой плазменной энергии, просто «перелилось» в пространстве между точками, сократив дистанцию до нуля почти мгновенно. Перед Айзеном не возник силуэт — возникла стена алого жара и свирепого намерения.
Из этой стены выстрелила рука. Вернее, то, что раньше было рукой. Теперь это был вытянутый, заострённый сгусток алой энергии, напоминающий гигантский коготь или стилет, отлитый из расплавленного рубина. И этот «коготь» не рубил, не резал. Он кольнул. Точное, молниеносное движение, сконцентрированное в кончике одного «пальца».
Техника не имела имени. Ей не нужно было имени. Это был инстинкт Пустого, отточенный дисциплиной шинигами до простого, убийственного принципа: вся скорость, вся сила, вся ярость — в одну точку.
Айзен парировал. Его белый клинок метнулся навстречу, остриё к острию. Два энергетических образования столкнулись.
Раздался не удар, а высокий, пронзительный звон, как будто ударили два хрустальных колокольчика. В точке контакта вспыхнула крошечная, ослепительно-белая искра. Айзен почувствовал, как чудовищное давление передалось через клинок на его запястье, заставив его руку дрогнуть. Кончик алого когтя не пробил белое лезвие, но от силы удара на нём, прямо на острие, появилась микроскопическая, почти невидимая вмятина.