— Неплохо, — сказал Айзен, и впервые его голос прозвучал без привычной рассеянности. В нём появилась лёгкая, почти неуловимая напряжённость. — Концентрация духовной массы в форму, сохраняющую аэродинамические и режущие свойства. Энергозатратно, но разрушительный потенциал… значительно выше.
Масато не стал ждать его вердикта. Он резко разжал сцепленные руки, толкая их вперёд.
Птица из алого воздуха и огня сорвалась с места. Она не просто полетела. Она пронзила пространство. Не было звука ветра — был лишь нарастающий, зловещий гул, как от реактивного двигателя на старте. За ней тянулся длинный, дрожащий шлейф из искажённого жаром воздуха.
Айзен принял стойку. Его белый клинок замер перед ним в вертикальном положении. Он не стал парировать или уклоняться. Он приготовился встретить атаку лоб в лоб.
Птица достигла его за долю секунды. В последний момент Айзен взмахнул клинком, описывая перед собой идеальную вертикальную дугу.
Клинок встретил «клюв» птицы.
Раздался звук, от которого задрожала земля. Не звон, не визг, а оглушительный, сухой хруст, как будто ломали гигантскую кость или резали толстенный лист броневой стали. Белое лезвие погрузилось в алую энергию. Птица не остановилась сразу. Она продолжала давить, её крылья-лезвия бились о клинок, пытаясь его обойти, сломать, протащить дальше. Искры и сгустки алой энергии отлетали в стороны, прожигая дыры в земле и воздухе.
На лице Айзена, вернее, на том, что заменяло ему лицо, отразилось усилие. Его фигура дрогнула, и он отступил на полшага назад, оставив на спекшемся грунте глубокий след. Белый клинок в его руках дрожал, и от его острия по всей длине лезвия поползла тонкая, но отчётливая трещина.
Но птица таяла быстрее. Её форма расползалась, энергия рассеивалась под напором его воли и прочности клинка. Через секунду от грозного хищника остались лишь клочья алого тумана, которые рассеялись в воздухе.
Айзен опустил свой клинок. Трещина на нём медленно затягивалась, как живая рана.
— Достойный финал для твоего… воздушного карнавала, — произнёс он, и в его голосе снова было лишь холодное любопытство. — Но теперь, гибрид, ты выдохся. Я чувствую, как колеблется твоё ядро. Пора переходить к заключительной части эксперимента.
Тишина после рассеивания птицы из алого воздуха была густой и тяжёлой, как свинец. Пыль и пепел, поднятые последними атаками, медленно оседали, покрывая и без того изуродованную землю новым, серым слоем. Масато стоял, согнувшись, его алый, плазменный силуэт колебался, как пламя перед затуханием. Неровное сияние выдавало чудовищную трату сил. Внутренняя дрожь, исходившая от его духовного ядра, была теперь почти физически ощутима.
Айзен наблюдал с расстояния в два десятка шагов. Его белый клинок, уже залечивший трещину, был опущен. Фиолетовые огни в его глазницах горели ровным, неослабевающим светом. Он был подобен хищнику, видящему, как его добыть делает последние, отчаянные прыжки.
— Карнавал окончен, — произнёс он, и его многоголосый шёпот прозвучал как приговор. — Ты показал любопытный набор примитивных, но эффективных адаптаций. Воздух как оружие. Плазма как плоть. Но фундаментальный закон остаётся неизменным: энергия конечна. Твоя — на исходе. Моя… только начинает раскрывать свой истинный потенциал.
Масато поднял голову. Его ало-золотые глаза, горящие в прорези полуразрушенной маски, встретились с фиолетовым взглядом. В них не было страха. Было холодное, расчётливое отчаяние. «Он прав. Силы на исходе. Ядро повреждено. Ещё несколько таких атак, и форма рассыплется. Нужно… сменить парадигму. Не наносить урон. Нарушить равновесие».
Он не стал отвечать. Вместо этого он сделал нечто простое. Он вытянул перед собой свою левую «руку» — сгусток алой энергии, всё ещё напоминающий кисть. Пальцы не стали складываться в мудру. Они просто сжались в подобие кулака. А потом резко, с коротким выдохом, разжались, как будто что-то выпуская.
В центре его раскрытой «ладони», в воздухе, возник шар.
Он был небольшим, размером с грейпфрут. Но с первого же мгновения было ясно, что это не просто сгусток энергии. Он был идеально круглым, границы его были чёткими, как будто выточенными на токарном станке. Цвет — густой, тёмно-алый, почти чёрный в центре, с багровыми прожилками по поверхности. И он вращался. Не просто крутился, а вихрился с бешеной, невидимой глазу скоростью, отчего его контуры слегка смазывались, создавая оптическую иллюзию пульсации.