Пустой, словно по нему ударил невидимый кузнечный молот, было отброшено назад. Оно врезалось в багровую стену купола с такой силой, что вся конструкция затрещала, по ней поползли глубокие трещины. Форма существа исказилась, алый свет в нём погас, обнажив под плазмой обожжённое, кровоточащее человеческое тело Масато. Его регенерация, ещё секунду назад почти неограниченная, теперь едва справлялась с тем, чтобы удерживать плоть от распада. Он скатился на пол купола, беззвучно хрипя, его ало-золотые глаза потухли, сменившись тусклым, человеческим отчаянием.
Айзен медленно опустил руку. Он взглянул на треснувший купол, на поверженного врага, и на его губах появилась та самая, знакомая, безмятежная улыбка.
— Лабораторная работа завершена, — произнёс он. — Осталось лишь убрать образец и стереть черновики.
Трещины на багровых стенах купола зияли, как раны, из которых сочился не свет, а какая-то густая, тёмная тьма. Сам купол, ещё секунду назад бывший монолитной тюрьмой из пламени, теперь дрожал, издавая низкий, угрожающий гул — звук шаткой плотины перед тем, как её смоет. Воздух внутри был тяжёлым, спёртым, пахнущим озоном, пеплом и чем-то металлическим, словно кровью.
Масато лежал у основания стены, в которую врезался. Его тело было похоже на разбитую куклу, брошенную в углу сгоревшей комнаты. Полумаска почти отвалилась, обнажив нижнюю часть лица, искажённую гримасой боли. Его одежда превратилась в лохмотья, смешавшиеся с обожжённой кожей. Глаза, тусклые и человеческие, смотрели в багровый потолок, не видя его. Внутри царил хаос.
«Всё… кончено. Нет сил. Регенерация… не справляется. Он… он просто посмотрел… и всё развалилось», — обрывки мыслей метались в черепе, как пойманные мухи. Но сквозь этот шум отчаяния пробивался другой голос. Не голос Пустого. Его собственный. Голос целителя, аналитика, человека, который боится смерти больше всего на свете и потому изучил её со всех сторон.
«Подрыв… духовного ядра», — мысль была холодной, ясной, как скальпель. «Последний козырь. Не атака. Ритуал. Взрыв, который не оставит ничего. Ни ему не сбежать. Ни мне…».
Он медленно, с тихим стоном, повернул голову. Его взгляд нашёл фигуру Айзена, стоящую в центре купола. Тот не спешил добивать. Он наблюдал. Изучал агонию, как учёный изучает последние конвульсии лабораторной крысы. Его фиолетовые глаза, теперь такие человеческие и такие бездонно чужие, были полны безмятежного любопытства.
— Сопротивление прекратилось, — констатировал Айзен. Его голос был мягким, почти сочувственным. — Осталось лишь дождаться конца биологических процессов. Жаль. Мне было бы интересно изучить механизм полного распада такого гибрида. Но, полагаю, ты не оставишь мне и этого. В твоих глазах я вижу решение. Последнее решение труса, который предпочитает исчезнуть, чем быть разобранным по винтикам.
Масато не ответил. Он начал шевелиться. Не чтобы встать. Он прижал ладонь — свою обычную, человеческую, окровавленную ладонь — к груди. Туда, где под рёбрами, в самой глубине, пульсировало его духовное ядро. Оно было повреждено, потрескалось, как старый фарфор, но всё ещё светилось. Светилось тусклым, умирающим голубым светом, тем самым, что когда-то исцеляло раны.
«Хоко… прости», — подумал он, обращаясь к духу своего дзампакто, который теперь был так тих, будто и не существовал вовсе.
Пальцы впились в кожу. Не чтобы вырвать сердце. Чтобы почувствовать его. Найти ту самую тонкую, невидимую нить, что связывала ядро с его волей, с его душой, с тем самым пламенем феникса, которое было способно и возрождать, и… сжигать дотла.
— Что ты замышляешь? — спросил Айзен, сделав шаг вперёд. Не из опасения. Из любопытства. — Последнее заклинание? Попытка проклясть меня? Это бесполезно. Моя реальность не подвластна проклятиям.
— Не… проклятие… — выдавил Масато, и его голос был хриплым шёпотом, едва долетавшим до середины купола. — Приглашение…
— Приглашение? Куда? — Айзен остановился в шаге от него, смотря сверху вниз.
— В… сердце бури… — прошептал Масато. И улыбнулся. Это была страшная улыбка, искажённая болью и каким-то почти детским торжеством. — Ты хотел увидеть предел? Сейчас… увидишь.
И он сделал это. Не мудру. Не команду. Просто отпустил.
Он отпустил контроль над треснувшим ядром. Он отпустил сдерживающие его структуры. Он разомкнул ту самую нить, что держала в узде всю чудовищную духовную массу, накопленную за годы, выплеснутую во вторую фазу банкая, смешанную с силой Пустого. Он не направил её вовне. Он позволил ей схлопнуться внутрь самой себя.