На самом краю этого кратера, на узкой полоске ещё не расплавленного, но потрескавшегося и дымящегося грунта, что-то шевельнулось.
Пепел скомкался, принял форму. Из него, медленно, с невероятным усилием, поднялась человеческая фигура. Масато Шинджи. В своей обычной, человеческой форме. Без алого сияния, без масок, без пламени. Его одежда висела на нём обугленными лоскутьями, сквозь которые виднелась новая, розовая, почти детская кожа — знак чудовищной регенерации, которая только что собрала его из атомов. Он стоял на коленях, едва удерживаясь на ногах, его тело сотрясал сухой, беззвучный кашель. Из его рта стекала струйка чёрной, густой жидкости. Его глаза были пусты, в них не было ничего — ни силы, ни мысли, лишь животная усталость и шок. Банкай был снят. Рэяцу на исходе. Он был пустой оболочкой, чудом уцелевшим сосудом, из которого выплеснули всё до последней капли.
Он поднял голову, с трудом сфокусировав взгляд.
На другом краю кратера, прямо напротив него, стоял Айзен.
Он тоже был в своей человеческой форме. Его длинные каштановые волосы были слегка взъерошены. Его белое одеяние… было безупречным. На нём не было ни пятнышка пепла, ни опалённого края. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на Масато с тем же безмятежным, слегка отстранённым выражением, с каким смотрел на него в самом начале, когда всё это было лишь теоретической возможностью.
Между ними лежала пропасть из расплавленного стекла и пустоты. Но Айзен преодолел её, просто сделав шаг. Он не летел. Он просто оказался рядом с Масато, как будто расстояние не имело значения.
Он посмотрел вниз на дрожащего, полумёртвого человека у своих ног. Потом оглядел гигантскую, дымящуюся чашу разрушения вокруг них. Фиолетовые глаза вернулись к Масато.
— Восхитительный спектакль самоуничтожения, — произнёс Айзен. Его голос был тихим, ровным, как будто он комментировал красивый закат. — Поистине. Энергия, эквивалентная небольшой звезде. Коллапс духовной сингулярности. Ты стёр с лица земли всё, что мог. И что в итоге?
Он сделал паузу, дав словам повиснуть в мёртвом, выжженном воздухе.
— Я стою здесь. Неповреждённый. Хогёку защитил меня. Он адаптировался. Он воспринял твою… «сингулярность» не как угрозу, а как естественное явление среды. Как ураган. И просто… позволил ему пройти сквозь меня, не причиняя вреда. Ты видишь иронию, Масато Шинджи? Ты принёс себя в жертву, уничтожил всё вокруг, чтобы достать меня. И всё, чего ты достиг — это подтвердил мою теорию.
Масато, силясь поднять голову выше, уставился на него пустыми глазами. Он не мог говорить. Он едва мог дышать.
— Теорию о том, — продолжил Айзен, слегка склонившись, чтобы его слова достигли самого дна отчаяния в глазах бывшего лейтенанта, — что жизнь, достигшая своего абсолютного предела, своего тупика, стремится не к победе, не к спасению, а к красивому, эффектному небытию. К вспышке, после которой остаётся лишь пепел и… наблюдатель. Ты был этой вспышкой. А я — наблюдателем. И теперь, когда спектакль окончен…
Он выпрямился и медленно, очень медленно, поднял руку. Пальцы сложились в простой, направляющий жест, как будто он собирался стереть со стола пыль.
Воздух в выжженном кратере был мёртвым. Не в метафорическом, а в буквальном смысле. Всё, что могло гореть, сгорело. Всё, что могло испариться, испарилось. Остался лишь тяжёлый, раскалённый газ, пахнущий оплавленным камнем и озоновой пустотой после грозы, которой не было. Этот газ поднимался с раскалённого дна чаши, клубясь, создавая над ней лёгкую, дрожащую дымку, сквозь которую тускло светило солнце, словно стыдясь заглянуть в эту пропасть.
Айзен стоял над Масато, как монумент над могилой. Его белое одеяние, кристально чистое на фоне всеобщего пепелища, было самым нереальным зрелищем во всей этой картине конца света. Его фигура выражала не торжество, а скорее… лёгкую усталость интеллектуала, закончившего долгий и сложный эксперимент. Всё, что оставалось — записать выводы и убрать лабораторию.
Его рука, поднятая для завершающего жеста, замерла. Не из-за колебаний. Из-за желания дать последнему подопытному осознать всю безысходность его положения. Слова, которые он произнёс, висели в раскалённом воздухе, как высеченные на камне.
— … и пора убрать со сцены последние декорации.
Масато, лежащий у его ног, не видел лица Айзена. Он видел только его идеально чистую обувь, или что-то на подобии этого, на фоне потрескавшейся, дымящейся земли. Он слышал слова, но они не доходили до сознания. Его разум был пустым колодцем, из которого вычерпали всю воду — всю волю, всю силу, все мысли. Оставалось лишь ожидание конца. «Всё… зря. Ничего… не изменилось. Он… всё равно стоит. Простите… все…» — последние обрывки мыслей, похожие на шелест сухих листьев на дне того самого колодца.