Он медленно, очень медленно, стал поворачивать голову. Движение было плавным, без рывков, как будто он просто решил взглянуть на что-то интересное у себя за плечом. Его шея повернулась на неестественный угол, позволив ему увидеть Гимару, не вынимая дзампакто.
Их взгляды встретились снова. Но теперь в фиолетовых глазах Айзена не было удивления. Не было даже разочарования. Была скука. Глубокая, бездонная скука усталого профессора, которому самый способный студент подал на проверку курсовую работу, полную детских ошибок и наивных заблуждений. И лёгкое, едва уловимое разочарование, как от красивой обёртки, под которой оказался самый заурядный продукт.
— Ичимару… — произнёс Айзен, и его голос был тихим, задумчивым, без намёка на напряжение. — Ты столетия готовил этот удар. Изучал меня. Вычислял углы, точки входа, химический состав моего рэяцу, вероятные схемы защиты Хогёку. Ты прожил ложь. Стал грязью. Запятнал свои руки кровью, которую я даже не приказывал проливать. И всё, чего ты добился…
Он сделал крошечную паузу, давая каждому слову врезаться в сознание Ичимару, как гвозди в крышку гроба.
— …это заставил меня ощутить… лёгкий дискомфорт. Как укол булавки. Небольшое онемение в области спины. Духовный аналог лёгкого зуда.
Гин не двигался. Его ледяная маска дала трещину. В уголках его пустых глаз задрожала едва заметная рябь — не страх, а нечто худшее: осознание полной, тотальной бесполезности. Все его годы, вся его боль, вся его изощрённая ненависть были сведены к… зуду.
— Это убого, — закончил Айзен, и в его голосе прозвучала холодная, безличная констатация факта. — Твоё предательство так же мелко и предсказуемо, как и ты сам. Ты всегда был инструментом. Просто в какой-то момент решил, что можешь быть тем, кто держит рукоять. Заблуждение.
Айзен повернулся к нему всем корпусом. Движение было простым, но Камишини но Яри, всё ещё пронзавшее его, не согнулось, не сломалось. Казалось, тело Айзена просто обтекало его, как вода обтекает камень. Он оказался лицом к лицу с Гином.
Потом он поднял правую руку. Не быстро. Словно нехотя. Он взялся пальцами за серебристый стержень копья, торчащий у него из груди. Не для того, чтобы вытащить. Чтобы сломать.
Хруст.
Звук был не громким, но отчётливым. Не хруст кости или металла. Хруст ломающегося хрусталя или очень тонкого, очень старого стекла. Под пальцами Айзена идеальное лезвие банкая, оружие мести, ковавшееся десятилетиями, разломилось. Не в одном месте. Оно рассыпалось, как столб соли, на десятки, сотни мелких фрагментов. Эти фрагменты не упали. Они зависли в воздухе на миг, светясь тусклым серебристым светом, а затем начали испаряться, превращаясь в блёклые искры, которые тут же гасли, не долетев до земли. За секунду от Камишини но Яри не осталось ничего, кроме воспоминания о его форме.
Гин ахнул. Не от боли. От шока. Его связь с дзампакто, разорванная так грубо и небрежно, отозвалась в его душе глухой, режущей пустотой. Его глаза, наконец, выразили что-то кроме ледяной пустоты: животный, немой ужас.
Айзен не стал смотреть на исчезающие осколки. Его взгляд был прикован к лицу Ичимару. В этом взгляде не было ничего личного. Ни ненависти, ни злорадства. Лишь лёгкая досада на потраченное впустую время.
И он сделал взмах.
Это было почти невидимое движение. Просто лёгкий взмах рукой, как будто он смахивал со своего белого рукава невидимую пылинку. Никакой вспышки света, никакого гула энергии.
Но пространство между ним и Гином дрогнуло.
Через грудь Гина, от левого плеча к правому бедру, прошла тончайшая, идеально прямая линия. Она светилась на миг чистым, белым светом, как трещина в реальности. Потом свет погас.
Сначала ничего не произошло. Гин стоял, его лицо всё ещё застыло в маске ужаса и непонимания.
Потом из линии, пересекшей его тело, хлынула кровь. Не струйками. Фонтаном. Алый, густой поток, смешанный с блёклыми искрами его собственной, угасающей рэяцу. Разрез был настолько чистым и быстрым, что нервы даже не успели передать сигнал боли. Гин не закричал. Его глаза просто остекленели. Он покачнулся.
Его тело сложилось по линии разреза. Верхняя часть медленно съехала с нижней и рухнула на раскалённую землю с глухим, влажным стуком. Нижняя часть ещё секунду постояла на коленях, прежде чем также обрушилась. Его пустой взгляд, теперь уже навсегда пустой, устремился в пепельное небо. Его месть, которую он вынашивал как драгоценный, смертельный цветок, была растоптана, даже не успев распуститься.